Л. Д. Троцкий: письмо к А. Л. Соколовской

 А. Л. Соколовская  Л. Д. Троцкий  письмо  история  революционеры  A. L. Sokolovskaya  L. D. Trotsky  letter  history  revolutionariesШурочка. Мне нужно тебе передать целую кучу новостей, хотя и не особенно любопытных. Третьего дня я имел свидание с матерью. Свидание окончилось полным разрывом — и лучше, не правда ли? Я на этот раз дал отпор и вышла довольно скверная сцена. Я отказался от помощи. Сейчас после свидания я получил письмо от твоего отца: он очень милый человек. Он между прочим пишет: «Что относится к вопросу о согласии твоих родителей, что мне очень жаль тебя, а за Сашеньку только отчасти. Именно только отчасти, потому, что нам собственно это не прискорбно и даже, напротив, есть довольно основания быть довольными этим положением, потому что они гордятся в гораздо большей мере своим богатством*, чем своими  личными достоинствами…» Как хочешь, — это трогательно: ему, как отцу, было бы вполне простительно желать для тебя обеспеченного существования, а он не только не огорчен моим разрывом с родными, но, по-видимому, даже рад, что этим устраняется щекотливый на его взгляд вопрос «имущественного неравенства»… Постой, где же «куча новостей». Уже кажется все… Нет, есть еще. Усов меня сегодня перевел на новую квартиру, № 179, II-й этаж, близко-близко от тебя, моя ласточка. Возвращаясь сегодня с прогулки с Цаганашем, я ему сказал, что мне тут очень удобно подбежать к одной особе, на что он ответил, что «это строго воспрещается». Камера моя на «кругу», угловая — она очень удобна: раза в 1½ длиннее обыкновенной камеры, но на кругу всегда большой шум, много всякого начальства: рядом со мной камера Усова, хотя он, правда, лишь изредка в неё заходит. Соседей у меня нет. С Гринштейном я правда могу перестукиваться, но с большим трудом, так как он сидит в первом этаже и притом не близко; через окно разговаривать тоже неудобно, ввиду все того же обилия начальства на кругу. Словом остается только заниматься. Сестра скоро уедет в деревню, и я не знаю, в каком положении я окажусь насчет книг. Из города передали, что все Соколовские будут еженедельно получать книги и продукты. Если же продукты не будут когда-нибудь доставлены, то вместо них деньги. Вчера Илюша перед свиданием с отцом, значит и ты имела… Сегодня Гохберга увезли (по крайней мере должны были увезти вечером) в Петербург. После моего перехода в новую камеру Илюша тоже остался окруженный пустыми камерами (если не считать Миклина). Вчера я получил № 1 “Мира Бож.” (только) с записочкой сестры о том, что остальные книги она доставит мне на днях. Последнее время я уж занялся самостоятельной обработкой своего вопроса**: до сих пор я ограничивался выписками и пометками. Пишется очень легко и, кажется, недурно. Я по обыкновению начал писать сразу с нескольких концов. Все что отделаю — перепишу и пошлю тебе: ты будешь мой первый читатель и первый критик. Насколько я могу cудить по написанному уже моя статья не будет иметь внешности научного исследования; это будет скорее публицистический этюд. Сравнение масонства с народничеством, эпизодические обращения к вопросам современности — все это будет иметь место, разумеется, в такой мере, чтобы не нарушалась цельность впечатления. Я тебе по частям уже дал почти полный конспект статьи. — Я от тебя так давно не имел писем… Я что-то выбился из колеи, не могу как следует заниматься. Да кроме того этот шум на кругу, да немного возбужденные нервы после неприятного свидания с матерью, да насморк — все вместе… И писем от тебя все нет.

* У родителей Л.Д. Троцкого, колонистов, было имение в 400 десятин в деревне Яновке, Елизаветградского уезда.

** Речь идет о статье по истории Франк-масонства, предназначавшейся Троцким для журнала “Мир Божий”.

Я себя плохо чувствую, Шура… Давно-давно уж у меня не было такого неприятного состояния, как сегодня. Результатом свидания я доволен, но самый процесс свидания окончательно развинтил мне нервы, а тут насморк, общее недомогание, на «кругу» шум невероятный… А Усов все ко мне заходит да мою камеру похваливает… Я с ним все на деликатной ноге живу, а завтра, вероятно поссорюсь, нужно же на ком-нибудь зло сорвать. Ну, положительно у меня «херсонское» настроение духа. И бессонница опять вернулась, к тому же ночные дежурные надзиратели устраивают на «кругу» нечто вроде клуба, болтают, смеются и окончательно не дают спать. Глупо, что я тебе на все это жалуюсь, точно ты в лучших условиях — но я так уж скверно настроен, что хочется хоть пожаловаться тебе, чтоб ты пожалела… Через две-три недели. — Ты мне отправила записку ответ на мою последнюю небольшую записочку — но я твоей записки не получил и вероятно не получу из-за перемены квартиры. — Я совершенно не знаю, чем теперь заняться: читать нечего, да и неохота, работать над статьей — не в состоянии. Даже записку писать не хочется, мысль как-то вяло работает, рука лениво подвигается по бумаге, а на душе какое-то всесовершенное безобразие. У меня прежде такое настроение бывало периодически и продолжалось каждый раз 2-3-4 дня. Но уж давно-давно эти “периоды” оставили меня: с того самого времени… А теперь вдруг опять. Как-то ты теперь себя чувствуешь?… Я теперь так близко сижу от тебя, что кажется, ощущую твое присутствие. Если бы ты спускалась по лестнице на прогулку, сказала бы что-нибудь, я бы непременно услышал. Попробуй, Сашенька. Сашенька, мне тяжело… Я хочу тебя слышать, тебя видеть… Ну не грешно ли с моей стороны жаловаться тебе, но ведь теперь решительно некому пожаловаться. Я полчаса тому назад еле еле достучался Гринштейна и затем выстучал ему “тоска”. Он начал отвечать что-то, но внезапно смолк: либо попался, либо счастливо избег опасности — но разговор не состоялся. О чем тебе еще написать. Ну, хотя бы о том, что в № 1 “Мира Б.” обозреватель журнальной литературы за 1897 год говорит, что литература этого года вполне бесцветна, тогда как жизнь далеко не была бесцветной. Не значит ли это — спрашивает он — что все уже и уже становится круг доступного литературе и прибавляет: “к добру или худу. — Мудрый Эдип разреши” (Без Эдипа уж разумеется нельзя). Ну, а что если нам не разрешат обвенчаться? Только при таком настроении, какое теперь, у меня могут являться подобные предположения… Это невозможно. Но, а если?… Что за карканье злое. — Ты знаешь, Саша, я необыкновенно привязан к жизни. У меня бывали такие минуты (даже часы, дни, месяцы…), когда самоубийство было самым приличным исходом, — но у меня как-то никогда не хватало для этого смелости ли, трусости ли, не знаю — но чего-то не хватало. Я раздражал себе в таких случаях воображение мыслью о самоубийстве: вот, дескать, имеется исход простой, верный, аккуратный, так сказать, исход — не угодно ли, мол попробовать? Нет не хотелось. Несомненно, что и любовь к жизни и страх смерти — не что иное, как результат… естественного подбора, а между тем, поди пофилософствуй, когда жизнь все-таки так хороша, когда… когда Саша так хороша, и когда хочется так целовать и так ласкать ее… И все это недоступно и недоступно: вместо этого — одиночество, бессонница, отвратительные мысли о смерти… бррр… Час искупления настанет, “Гимн свой, народ пропоет, — Нас со слезами помянет. К нам на могилы придет”. На могилы Саша: на мо-ги-лы. — О, с каким ужасом будет когда нибудь говорить о современном общественном строе… за моими дверьми как раз в настоящую минуту раздался дружный лязг многих цепей: ведь это на людях. Саша, до какой степени мы привыкли к этому, и как это страшно. Цепи на людях… А ведь это — законосообразно. Тебя не удивляет такой энергичный приступ “вельтшмерца”? У меня развивается необыкновенная чувствительность: я стал способен “ронять слезы” при чтении гражданских стихов П. Я. (в “Мире Б.”) при чтении беллетрических произведений… Просто нервы напряжены чрезмерно, вот и все. Сибирская тайга умерит эту нежную гражданскую чувствительность. Зато как мы там будем счастливы. Как — Олимпийские боги. Всегда, всегда неразлучно вместе. — Сколько раз я уж повторял это и всё-таки хочется повторять и повторять… Мы с тобой столько пережили, столько настрадались, что, право, мы заслужили час счастья… Но приходит ли тебе в голову, что ко времени нашего возвращения из ссылки в России будет уж возможна легальная деятельность. Ничего невозможного в этой идее нет. О как мы с тобой будем тогда работать… Знаешь, мне часто приходит в голову одна мысль, которую я тебе однако, теперь не сообщу. Михайловский в статье о Лассале говорит, что с любимой женщиной бываешь откровеннее, чем с собою; это до известной степени верно — но такая откровенность возможна лишь в личной беседе и то не всегда, а в особенные исключительные мгновения. Мысль о которой я говорю, не есть какая-нибудь тайна от жандармов, что ли, так что можно было бы бояться, что записка к ним попадет — нет… Но изложенная на бумаге она получит неприятный характер…

Не поставлены ли вы в несколько неудобное положение тем обстоятельством, что находитесь в мужской тюрьме. Мне кажется что вы должны терпеть чрез это большие неудобства. Эх женушка. Чего тосковать? Не стоит. Вот 11 месяцев прошло: меньше осталось сидеть, чем сидели. Или может быть и еще 11 месяцев просидим, а. Нет, меньше. Правда, Шура, меньше? а? Конечно, меньше. Вот Илюша — тот уверяет, что приговор получится в марте; он это же самое и в сентябре и в октябре и в ноябре говорил, несмотря на то, что дело до сих пор у Дремлюги. Даже Цаганаш, и тот выражает нетерпение: он сделал уже раз предположение, не выпустят ли нас на волю попросту. “Невозможное возможно только богу одному”. — Выпустить, конечно, не выпустят, об этом беспокоиться нечего — но горевать все-таки не стоит. Вот у меня на душе и просветлело немного. Я уж раньше знал: сяду писать женушке, сперва хотя и не хочется, да потом уж разойдусь и веселее станет на душе… Наши письма получаются приблизительно с такой же скоростью, как, скажем, из Верхоянска.

 

Утро 17.

Что-то не работается, да и насморк сильно досаждает. — Как вас с Машей* везли из Николаева в Херсон и из Херсона в Одессу — вместе или отдельно. Из Херсона по первому разу отвезли меня и Гуревича — везли нас не на палубе, а в каютах; меня — в каюте лоцмана. На другое утро привезли Илюшу**. С Гуревичем я перестукивался в первый же день, а с Илюшей только на третий или четвертый, хотя он все время стучал ко мне с первой же минуты. Дело в том, что я не знал тюремной азбуки и стучал с — 17 ударов, о — 15 ударов… (по порядку букв в азбуке). Только на третий день я понял в чем дело, но и тогда, разобрав фамилию «Соколовский» я был уверен, что это уголовный арестант перестукивается таким примитивным манером. — Оказывается, что Усов бывает в своей камере гораздо чаще, чем я полагал — и нельзя сказать, чтоб это представляло какие-нибудь особенные удобства.

* Мария Львовна Соколовская, сестра Александры.

** Илья Львович Соколовский, младший брат Александры.

В один из тех периодов, когда я тешил себя мыслью о самоубийстве — летом прошлого года, в Одессе — я заговорил об этом с 8431041233941… и, к удивлению своему, встретил горячее сочувствие этой идее: похоже было на то, будто он давно об этом думает. Но когда он стал от общих теоретических умозрений переходить ( ) к обсуждению практических приемов для выполнения «плана» — я в изумлении остановился и сказал, что это было у меня не в сурьез, а так, «пленной мысли раздраженье», сказал ему, что я очень люблю жизнь и прочее. Затем я уехал на некоторое время в Николаев, возвратился в Одессу — и что же? Он за это время успел принять яд и его лишь случайно спасли. Никто из его домашних об этом не знает, кроме шурина. Оказывается, что он носился с этой мыслью около полугода, имея при себе всегда яд: он же сам об этом рассказал. Я пришел в ужас. Я уже нашел новый способ пересылки писем и завтра им воспользуюсь в виде опыта: если и теперь не будет от тебя ответа, то я окончательно рассержусь. Недалеко от меня сидит Факлейба — привезенный из Киева. Он обвиняется в пропаганде в Черкасах (уж действительно недалеко до Чебоксар, как говорил М.). Но представь себе, что после ареста этого Факлейба отвезли в тюрьму в железных наручниках. Во время допроса товарищ прокурора (жандармов там нет) грозил ему ни больше, ни меньше, как повешением и двое суток морил его голодом; как тебе это покажется? Просто невероподобно. Факлейб жаловался министру внутр. дел и прокурору Питерской палаты — и товарищ прокурора отставлен… Вот что значит переборщить. И какая, — если подумать, — тонкая и деликатная граница отделяет спасение государственных основ от … уголовного преступления. Наручники. Тот же Факлейба рассказывает про порядки Киевской тюрьмы некакие чудеса да и только. Хотя сегодня один уголовный передавал, будто в Киевской тюрьме был бунт, причем бунтовали и уголовные и политические. Тот же уголовный говорил, будто суд над Дрейфусом будет происходить при открытых дверях, при вооруженной охране: на всякий случай. Лысенко* меня окончательно ставит в тупик: мне опять начинает казаться, что он необычайно ограничен. Знаешь, он производит такое впечатление, как М.: когда он рассматривает какой-нибудь вопрос с научной точки зрения, вообще теоретизирует — он логичен, последователен и красноречив; а так, в обиходе, дурак — дураком. Не понимаю, чем это объяснить. Усов мне только что принес подаяние — ½ ф. сахару: я прослезился, но отказался. Кстати, о подаянии. Мать спросила с чего это я жить буду? Я предложил ей не беспокоиться, сказал, что добрые люди помогут… «А, значит ты собираешься жить на подаяние?» И пошла, и пошла. Вообще мы с ней столько успели переговорить, что ужас. Свидание продолжалось очень долго. Мы два раза ссорились, расходились и опять сходились. Разговор велся так, как ведутся все подобные разговоры: сначала она говорит, а я не слушаю, потом я говорю — она не слушает. Мне мои доводы кажутся (sic) совершенно неотразимыми, ей — её. Но всё-таки это последний разговор, чему нельзя не порадоваться. Податель этой записки жаловался мне на тебя, будто ты не отвечаешь Оле., когда она тебя зовет к окну, он требует, чтоб я тебе сделал внушение. У тебя вероятно форточка заперта на две шибки, так как ты мерзнешь — поэтому ты и не слышишь, когда тебя зовут. Этот же самый арестант сказал, что наши старые дневальные заработали «около» меня — 10 руб. Разумеется, это солидная гипербола, но они действительно, вынесли много денег. Я с ними расплачивался табаком — 18 ф. — 15 коп. — а они этот табак продавали по тюремным ценам (30-50 к. за 18 ф.) Я им передал действительно массу табаку, еще задолго до переписки с тобой. Я сегодня вспомнил, какими чисто случайными обстоятельствами было вызвано мое жительство в Николаеве, и что из этого жительства проистекло. «Пофилософствуй — ум вскружится».

* Д. В. Лысенко, привлеченный по Одесскому делу.

Ты помнишь когда и как мы с тобой познакомились у вас на квартире, на Мещанской. Ты была в одноцветном синем платье и все время поправляла руками пояс. Ты на меня с самого начала произвела хорошее впечатление, хотя я и был предубежден против тебя, так как знал, что ты строптивейшая марксистка. Помнишь — «Марксизм, это узкое учение, раздвоящее личность»… и пр. и пр. и пр. А ты мне возражала: «Да, совсем не в том дело»… и начинала говорить о положении рабочего сословия. Я недоумевал. «Да ведь не в том вовсе дело»… и опять начинал свое. Так мы и спорили. «Ох, Александра Львовна». Давно это было? Как сказать… Помнишь, когда я в Одессу уезжал, а ты со мною поцеловаться при прощанье не хотела. Ах, как это меня задело… Мне теперь живо вспоминается как я смотрел на Франца* в первое время нашего знакомства с ним. Ничего совершеннее я не мог себе представить, хотя знал его по двум-трем отрывочным слухам. Потом последовали разочарования, сначала маленькие, потом все большенькие. А потом произошел знаменательный для меня вечер у Б. Как меня тогда никто не понял, что даже поразительно. Этот вечер — одно из самых тягостных воспоминаней моей жизни… Вот уж кем я совсем не очаровывался — так это Осиповичем**, несмотря на окружающий его ореол. А то у меня были периоды увлечения — Францем, затем Гришей, затем Илюшей, затем Г.И. наконец… наконец… А помнишь вечер на новый год? Еще бы не помнишь… Дремлюга, наверное, и про этот вечер знает: Шрекнель просветил Дремлюга про этот вечер напоминал Францу, сказал даже, что Шр. рубль дал (не казенный ли, так как это было в целях исследования). Франц спросил: «Что же он еще до сих пор жалеет?». Когда нибудь, когда мы станем с тобой инвалидами, мы напишем наши записки в назидание потомству: ведь, как-никак, а мы живем в интересное время, куда интереснее, чем знаменитые 60-е и 70-е годы. Представляется ли тебе возможным период реакции после такого сильного общественного напряжения. Мы возвращаемся и встречаем, как встретили возвратившиеся семидесятники, — «пустопорожнее место». Я, разумеется, понимаю, что такое жизненное движение, как рабочее не может быть подавлено — но период утомления все-таки возможен, особенно, если рабочие не сделают солидные завоевания. Ведь этакие аресты — не шутка.

* Ф. Ф. Швиговский

** Наум Осипович, эсер, отбывший срок каторги, беллетрист.

Есть такая школа русских социал-демократов, которая предполагает, что в России не будет Либеральной Революции — сразу, дескать, социальная будет и баста. Это нелепое мнение. Тут, если хочешь, сказывается отголосок теории русского самобытного общественного развития. Мы и без либеральных революций обойдемся, нам не надо, мы по-своему, не достает еще: шапками закидаем — классическая формула отношения к гнилому Западу. «Спирька захотел власти». А с его хотениями придется считаться, да и считаются уже… Ты знаешь польскую писательницу Конопницкую. Переводы её рассказов, очерков, часто печатаются в наших журналах. В №1 «М. Б.» есть её рассказ «Со взломом» — очень теплый и талантливый. У поляков все женщины отличаются по части беллетристики… Ты не чувствуешь за собой беллетристического таланта? Может и есть? — Ну о чем еще? До сих пор я писал беспрерывно, несмотря на пестрый состав моей болтовни. Вчерашнего угнетенного состояния духа уже нет — возможность получить от тебя, в недалеком будущем, записку играет в данном случае не последнюю роль. Когда будешь отвечать, прими во внимание, что той записки, которую ты передала через Легата, я не получал. Впрочем, может быть ты и не передавала никакой записки — я просто ошибся, не понял. Гриша мне передал через Гринштейна, что Женя опасно больна. Бедная девочка. Сейчас будут петь молитву — очень близко от моей камеры и потому вполне оглушительно. Я тебе не посылаю перьев, потому, что я и сам не получил, вопреки ожиданию. Получила ли ты письмо через прокурора? Смеялась? Ответь мне таким же манером и потом мы сможем переписываться таким образом о вещах, подлежащих огласке: денег такая переписка не стоит, а выгода большая в смысле экономии бумаги. Впрочем через теперешнего Легата я, вероятно, смогу доставать бумагу в достаточном количестве. Как же это ты никогда не гуляешь на кругу. А я, на кругу видел твою подпись, на снегу. Как я обрадовался. С одной стороны было написано «Лев», а с другой «Саша». Но только тот Лев — не я, а Каменецкий. Я начал было возле «Саша» приписывать «и Лева», да Коновалов рачительный возопил: «Чтой-то вы пишете, господин?» Я ему предложил посмотреть. И Цаганаш заметил, что я все время нагибаюсь на кругу над одним местом (твоей надписью) и он меня спросил: «Что вы там нашли интересное» — Так я вам и сказал. «Наверное бриллиант?» — Около того. — Право же грешно не пользоваться прогулочными местами: если не ты, так Маша. Следующую записку я напишу Маше. Получили ли вы во вторник из города продукты и книги? Кта такая эта Оля? Какое у неё дело, что ей грозит? Да. Из всех книг, которые ты будешь получать, вырывай белые листки, которые находятся в конце. Я всегда производил эту, несколько вандальскую операцию. На первом листке тех книг, которые ты возвращаешь, ты можешь писать, какие книги тебе желательны — это не возбраняется. Я тебе даю слишком много советов. Когда мы сидели с Илюшей рядом, мы написали Зиву совместную записку, причем Илюша, как старый арестант преподал Зиву несколько элементарных советов тюремного обихода. Зив рассердился и прислал Илюше ответ сплошь из советов: «Не утирайся стеклом, не исповедуйся перед Усовым» и пр. и пр. Но это Илюшу нисколько не охладило и продолжал опекать в записках сперва Зива, а потом и меня, когда нас рассадили. Я ему как-то написал, что он больше допекает, чем опекает. Кстати, о дешевых каламбурах. Здешним жандармам очень понравилась противоположность фамилий Дремлюги (от «дремать») и Безсонова (без сна), которую я им указал. Таранин (молодой черненький жандарм) говорил николаевцам до допросов: «Что ваш полковник не едет — все дремлет, а наш без сна» и пр. О первом источнике этого гениального каламбура он, разумеется, умалчивал. Я уже дошел до Таранина, как видишь. Значит все выписано. Когда мы начали переписываться с Зивом, он после второй или третьей записки жаловался, что нечего писать. «Я замечаю», писал он, «что мой умеренный кругозор за недостатком впечатлений, становится все уже и уже; даже приход Усова составляет для меня событие дня». И мой кругозор становится все уже и уже, так что не пеняй за бессодержательность писем, тем более, что не только я виноват в этом: я всегда пишу 2-3 записки прежде, чем получу от тебя одну. Неприятное положение: Усов целый день вертится возле двери, что с ним поделаешь? Я с ним сегодня так-таки и не поссорился: несмотря на то, что я целый день разговаривал через окно он меня не накрывал. Вот деликатно. Я сперва не обратил внимания на то обстоятельство, что в письме твоего отца нет поклона от матери, и только вопрос Илюши заставил меня обратить внимание. Что это: забывчивость или признак неудовольствия твоей матери. Письмо, правда, начинается во множ. числе: «мы получили»… и пр., но подписал только отец. Что ты узнала от отца на свидании, о чем вы говорили? Как он тебя нашел: изменилась, исхудала или нет? Илюша говорит, что отец не изменился, — да разве Илюше в таких вопросах можно доверять: ведь он слепой. Как бы не забыть чего-нибудь важного, а? Ну, кажется, ничего больше нет. Будь здорова, ласточка, люби меня крепко, прекрепко. Вот и все.

Твой Лёва.

Поклон Маше, Циле и Оле.

===============================================================================

Число просмотров поста: 66

===============================================================================

Нам нужна поддержка наших читателей.

Если вы ознакомились с содержанием данной страницы, значит вас чем-то заинтересовал сайт "Красная Пенза". Сайт поддерживается Никитушкиным Андреем на собственные средства безработного инвалида III группы. Если вы готовы поддержать финансово проект, пусть даже анонимно, то можете воспользоваться следующей информацией для помощи в оплате размещения сайта (хостинга) в сети Интернет:
* номер российской банковской рублёвой карты - 2202 2008 6427 3097. Средства можно перевести на карту с помощью банкомата любого банка или, например, с помощью "Сбербанк Онлайн".
* BTC(Bitcoin) 1LMUiKrmQa5uVCuEXbcWx2xrPjBLtCwWSa
* ETH(Etherium) 0x7068dC6c1296872AdBac74eE646E6d94595f2e00
* BCH(BitcoinCash) qzrl2ffe4l8k0efe0zaysls48zx83udhfv9rk9phax
* XLM(Tellar) GBHJ33CWEO2I4UFRBPPSHZC6M7KP5RMDVVFG5EURSO6GRIUM3XV2C4TK

Если вам будет необходима квитанция об использовании перечисленных вами средств на оплату размещения сайта "Красная Пенза" в сети интернет (хостинга), то она вам будет предоставлена по первому требованию. Всем откликнувшимся товарищам заранее спасибо за помощь!

 

С большевистским приветом из Пензенской области!

===============================================================================

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.