Арест Н.Г. Чернышевского

 Н. Г.Чернышевский  арест  революционер  история  N. G. Chernyshevsky  arrest  revolutionary  history

Максим Антонович

 

В 1862 году Николай Гаврилович Чернышевский жил близ Владимирской церкви, в Большой Московской улице, в первом этаже дома Есауловой, числящегося в настоящее время под № 4. В июле, 7 числа, мне нужно было спросить Николая Гавриловича о чем-то касательно печатания сочинений Добролюбова, и я около часу пополудни отправился к нему, застал его дома, нашел его в его кабинете, где мы и переговорили с ним о деле, по которому я пришел к нему, и потом разговор наш перешел на разные другие посторонние предметы. Николай Гаврилович жил тогда в квартире один с прислугой, так как его семья, жена и два сына, уехали в Саратов. Спустя полчаса к нам явился доктор Петр Иванович Боков[I], и мы трое, уже не помню почему, из кабинета перешли в зал. Мы сидели, мирно и весело беседовали, как вдруг в передней раздался звонок, так, около двух с половиной часов. Мы подумали, что это пришел кто-нибудь из знакомых лиц, и продолжали разговаривать. Но вот в зал, дверь в который вела прямо из передней, явился офицер, одетый в новый с иголочки мундир, но, кажется, не жандармский, — так как он был не небесного голубого цвета, а черного, — приземистый и с неприятным выражением лица. Войдя в зал, он сказал, что ему нужно видеть господина Чернышевского. Николай Гаврилович выступил ему навстречу, говоря:

— Я — Чернышевский, к вашим услугам.

— Мне нужно поговорить с вами наедине, сказал офицер.

— А, в таком случае пожалуйте ко мне в кабинет, — проговорил Николай Гаврилович и бросился из залы стремительно, как стрела, так что офицер растерялся, оторопел и бормотал: где же, где же кабинет?

Свою квартиру Николай Гаврилович сдавал внаем, так как решился оставить ее и переехать на другую, и потому я в первую минуту подумал, что офицер пришел осмотреть квартиру с целью найма ее. Растерявшийся офицер, обратившись в переднюю, повелительно и громко закричал: «послушайте, укажите мне, где кабинет Чернышевского, и проводите меня туда». На этот зов явился из передней пристав Мадьянов, которого Боков и я знали в лицо. Появление пристава сразу осветило для нас все, и мы поняли, кто такой этот офицер, и какая цель его визита. Пристав, проводив офицера в кабинет, возвратился к нам и на наши расспросы сказал, что офицер — это полковник Ракеев[II], которого мы знали как доку по политическим обыскам и арестам и как петербургского домовладельца. Затем пристав рассказал, что Ракеев явился к нему и потребовал, чтобы он проводил его к Чернышевскому, — на что пристав заметил, что, может быть, Чернышевского нет дома; но Ракеев уверенно сказал, что ему хорошо известно, что он дома. На наши вопросы, как он думает о цели визита Ракеева, пристав отвечал, что полковник по всей вероятности произведет только обыск, а не арестует Чернышевского, так как он приехал на дрожках, а казенной кареты нет. Затем пристав стал убеждать нас уйти из квартиры. Да нам больше ничего не оставалось, как только уйти. Но мы перед уходом непременно пойдем проститься с хозяином, заявили мы. Зачем это, убеждал нас пристав, что за церемония, можно уйти и не простившись. Мы решительно заявили ему, что мы непременно пойдем проститься с хозяином и тем более, прибавил я, что моя шляпа и мой сверток находятся в кабинете. Пристав любезно предлагал принести их из кабинета; но я не согласился, и мы с Боковым отправились в кабинет.

Николай Гаврилович и Ракеев сидели у стола; Николай Гаврилович на хозяйском месте у середины стола, а Ракеев сбоку стола, как гость. Когда мы входили, Николай Гаврилович произносил такую фразу: нет, моя семья не на даче, а в Саратове. Очевидно, Ракеев, прежде чем приступить к делу, счел нужным пуститься в светские любезные разговоры.

— До свидания, Николай Гаврилович, — сказал я.

— А вы разве уже уходите, — заговорил он, — и не подождете меня?

И на мой ответ, что мне нужно уйти, он сказал шутливым тоном: ну, так до свидания, высоко подняв руку, с размаху опустил ее в мою руку. В то время, как с ним прощался Боков, я пошел к окну, взял шляпу и взял под мышку сверток с завернутыми в жесткую бумагу ботинками, купленными мною для себя. Нужно было видеть выражение лица Ракеева; он весь насторожился и устремил жадные взоры на мой сверток. Но, нужно отдать ему честь, он не остановил меня и даже не спросил, что содержится в моем свертке. Я думаю, и в наше время всяческих свобод меня в подобных обстоятельствах непременно раздели бы донага и обыскали. Невольно припоминается мне при этом случай, который заставил меня еще более ценить любезность Ракеева. Однажды я сидел в книжном магазине Черкесова[III] и разговаривал с управляющим магазина. В это время явились жандармы обыскивать магазин. Я хотел уйти, как лицо постороннее и не состоящее в штате магазина. Но жандармский офицер, начальник обыскивательного отряда (к сожалению, я забыл его фамилию), задержал меня и потребовал, чтобы я предъявил ему мой бумажник. Я сказал, что у меня бумажника нет. Тогда он потребовал показать ему мое портмоне или вообще то, в чем я ношу деньги; но я отвечал, что у меня нет с собою ни портмоне, ни денег.

— Как же так, — грозно окрикнул жандарм, — идете в магазин и не берете с собою денег?

Я ответил, что я пришел в магазин не для покупок, а повидаться с знакомым.

— В таком случае, — решил жандарм, — я должен обыскать вас.

И действительно, он не только обшарил, но и вывернул все мои пустые карманы, и только тогда выпустил меня из магазина. Таким образом, Ракеев поступил со мною гораздо любезнее и при обстоятельствах гораздо более серьезных.

Мы с Боковым вышли из квартиры Николая Гавриловича, понурив головы и не говоря ни слова друг с другом, и как бы инстинктивно отправились ко мне на квартиру, находившуюся очень близко от Московской улицы. Здесь несколько опомнившись и придя в себя, мы стали обсуждать вопрос: арестуют ли Николая Гавриловича или ограничатся только обыском. Наше решение склонялось на сторону последней альтернативы. Мы думали, что Николай Гаврилович слишком крупная величина, чтобы обращаться с ним бесцеремонно; общественное мнение знает и ценит его, так что правительство едва ли рискнет сделать резкий вызов общественному мнению, арестовав Николая Гавриловича без серьезных причин, каковых, по нашему мнению, не могло быть, — мы в этом твердо были уверены; да и пристав сказал правду, — кареты у подъезда и мы не видали. Вот как мы были тогда наивны и какие преувеличенные понятия имели о силе общественного мнения и о влиянии его на правительство. Да и не одни мы. Как тогда, так и теперь многие повинны в подобной наивности.

Через полчаса мы вышли на Московскую улицу и увидели, что у подъезда уже стояла карета, разрушившая все наши надежды. Походивши по соседним улицам еще с полчаса, мы пришли к дому Есауловой и — кареты уже не было. Мы пошли в квартиру Николая Гавриловича. Нам отворила дверь прислуга, заливаясь горькими слезами.

— Бедный барин, — говорила она сквозь слезы, — его взяли, они его погубят; а тут как нарочно еще барыня уехала.

В квартире мы застали двоюродного брата жены Чернышевского, офицера Вениамина Ивановича Рычкова, который на время приехал в Петербург и жил на этой квартире. Рычков сообщил нам, между прочим, что Николаю Гавриловичу удалось сказать ему несколько слов так, чтобы их не слышал Ракеев. Николай Гаврилович поручил ему кланяться мне и сказать, чтобы я не беспокоился и передал бы Н. Утину[IV], чтобы и он не беспокоился. Какой специальный смысл и какая цель заключалась в этих словах, я не могу себе объяснить. Несмотря на это успокоение, я все лето жил под угрожающим дамокловым мечом, не зная покоя ни днем ни ночью. Все знакомые, встречая меня, делали большие глаза и в изумлении восклицали: как! вы разве не арестованы? а я слышал из самых достоверных источников, что вас уже давно арестовали. Встречая на каждом шагу подобные изумления, трудно было не беспокоиться. Но Бог миловал меня.

Обедать мы отправились к Бокову и когда сообщили его жене о случившемся на наших глазах, то она тоже не хотела этому верить и тоже была уверена, что Чернышевского не посмеют арестовать.

На другой день профессор-ориенталист И.Н. Березин поручил кому-то предупредить Николая Гавриловича, что ему угрожает арест. Запоздалое предупреждение post factum!

После этого я только один раз виделся с Николаем Гавриловичем при таких же печальных обстоятельствах, при развязке этой жестокой драмы, начавшейся его арестом, т.е. уже после суда и приговора над ним, когда его собирались увозить из крепости на каторгу. Мы с Григорием Захаровичем Елисеевым[V] решили, чего бы это ни стоило, добиться свидания с Николаем Гавриловичем и обращаться с просьбами о разрешении свидания ко всевозможным властям. Когда Некрасов узнал о таком нашем намерении, то стал горячо отговаривать нас, убеждал и советовал, чтобы мы отказались от нашего намерения, не просили бы разрешения на свидание и не пользовались бы этим разрешением, если бы оно даже было дано.

— По искреннему расположению к вам и из желания добра уверяю вас, — говорил Некрасов, — что это свидание очень понизит ваши курсы в глазах III отделения.

Слова Некрасова дышали искренностью и убеждением в полезности его совета. Но мы все-таки стояли на своем, и нам посоветовали обратиться к князю Суворову, тогдашнему петербургскому генерал-губернатору, с просьбою о разрешении свидания с Николаем Гавриловичем. Он дал нам это разрешение с первого же слова. Когда мы пришли в крепость, то нас адресовали к коменданту крепости Сорокину. Мы представились ему, и он начал говорить сначала с Елисеевым и, между прочим, спросил, не родственник ли он купцу Елисееву, который снабжает Петербург гастрономическими продуктами. А затем он обратился ко мне с разными вопросами: кто я? в каком родстве состою с Чернышевским? На что я ответил, что я состою с ним не в родстве, а в близком знакомстве; а на вопрос, чем я занимаюсь, я сказал, что служу в военном министерстве (и это была сущая правда, а как я попал в это министерство — это курьезная история; но долго было бы рассказывать ее здесь).

На это комендант воскликнул:

— Вот как! Это странно! Я сам имею честь служить в военном министерстве, и вы видите, я ношу военную форму, а вы не в военной форме и даже совсем не в форме, а в штатском платье.

В оправдание себя я стал объяснять, что я чиновник сверх штата, принят в министерство временно на усиление личного состава, служу без жалованья и т.д. Комендант прервал мои объяснения коротким замечанием, что все служащие в военном министерстве имеют форму и должны ходить в форме. Но все это было сказано не страшным начальническим и повелительным тоном, а совершенно добродушно и просто. Комендант приказал проводить нас в какую-то канцелярию, где уже ожидали свидания с Николаем Гавриловичем А.Н. Пыпин[VI] с братом и с двумя сестрами. Скоро ввели сюда и Николая Гавриловича в сопровождении какого-то офицера, но не жандармского. Он был бледен, но в выражении его лица не видно было ни упадка духа, ни изнурения, ни грусти и печали. Поздоровавшись со всеми, Николай Гаврилович прежде всего обратился в сестрам Пыпина и стал с ними разговаривать. По какому-то молчаливому соглашению мы действовали так. Когда Николай Гаврилович разговаривал с кем-нибудь одним из нас, остальные отходили в сторону, окружали офицера и вступали с ним в разговоры. Когда очередь дошла до меня, то Николай Гаврилович прежде всего спросил меня о моих личных делах и затем сказал, что он на каторге непременно будет писать много и постарается присылать нам свои статьи для помещения в «Современнике» и что, если их нельзя будет печатать с его именем, то нужно попробовать подписывать их каким-нибудь псевдонимом, а если и это будет нельзя, то чтобы они представлялись в редакцию каким-нибудь подставным лицом, например, хоть вашим «Лозанием» — так назывался в нашем кругу мой товарищ по духовной академии Л.И. Розанов[VII], живший у меня и близко познакомившийся с Николаем Гавриловичем (он был описан в «Искре»[VIII] под именем Лозания, устроившего поход против начальства одной из семинарий, кое-что писал в «Современнике» и был известен Некрасову; мы и предполагали сделать его подставным лицом).

— Да я, впрочем, поговорю об этом с самим Некрасовым.

Я сказал, что Некрасов едва ли придет к нему проститься.

— Отчего же? — с живостью сказал Николай Гаврилович. — А Сашенька (Пыпин) говорил мне, что Некрасов собирается ко мне.

Я повторил, что он едва ли придет и что я передам ему ваши слова. Мне не хотелось огорчать Николая Гавриловича сообщением, что Некрасов сам даже мне с Елисеевым не советовал просить свидания и являться на свидание с ним[IX]. И затем я простился с Николаем Гавриловичем уже навеки с чувствами, которые мне даже в настоящее время трудно и больно было бы описывать. Поверьте мне — рана и до сих пор не зажила.

======================================================================

[I] Боков Пётр Иванович (1835—1915) — врач, участник революционного движения в России. В октябре 1861 г. был арестован по делу о распространении «Великоруса», но в феврале 1862 г. оправдан по суду и освобожден. Один из основателей общества «Земля и воля» (1862—1863). Состоял в дружеских отношениях с Н.Г. Чернышевским, Г.З. Елисеевым, И.М. Сеченовым, В.А. Обручевым. Чтобы дать возможность сестре Обручева Марии учиться в Медико-хирургической академии, заключил с ней фиктивный брак. С 1858 г. Боков был личным врачом семьи Чернышевских.

[II] Ракеев Фёдор Спиридонович (1798—1879) — жандармский офицер, именно он вез в 1837 г. тело А.С. Пушкина на погребение в Святогорский монастырь. Дослужился в жандармах до звания генерал-лейтенанта. Прославился тем, что приказал после смерти забальзамировать своё тело и сохранять его в склепе (а вокруг склепа был построен на его деньги собор).

[III] Черкесов Александр Александрович (1839—1908) — участник революционного движения 1860-х гг., издатель. Из дворян, до 1860 г. — чиновник. Выйдя в отставку, присоединился к освободительному движению, член «Земли и воли». В 1862 г. заочно (так как был за границей) привлекался к делу о сношениях с «лондонскими пропагандистами». В 1865 г. добровольно вернулся в Россию, арестован. В 1866 г. по постановлению Сената освобожден от ответственности и направлен под негласный надзор полиции. В 1867 г. открыл в Петербурге библиотеку (существует и сейчас — Центральная городская публичная библиотека им. В.В. Маяковского) и книжный магазин, которые (как и открывшийся позже книжный магазин в Москве) пользовались большой популярностью у радикально настроенной молодежи. В 1869 г. арестован по делу С.Г. Нечаева, в сентября 1871 г. от ответственности освобожден. Позже был присяжным поверенным, выступал защитником на политических процессах (в частности, на «процессе 193-х»), находился под надзором полиции.

[IV] Утин Николай Исаакович (1841—1883) — деятель российского и европейского революционных движений. Сын еврейского купца-миллионера, в 1858 г. поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, проявил выдающиеся способности. Один из лидеров студенческих волнений 1861 г., отчислен из университета (в 1862 г. сдал экзамен экстерном). С 1862 г. — член «Земли и воли», член ЦК, организатор подпольных типографий. В 1863 г. выехал за границу (в 1865 г. заочно приговорен в России к смертной казни). В 1867 г. вступил в Швейцарии в I Интернационал, основатель Русской секции I Интернационала, в 1868—1870 гг. — редактор (вместе с М.А. Бакуниным) журнала «Народное дело» (Женева), поддерживал тесные связи с К. Марксом. В 1870—1871 гг. — редактор газеты «Эгалите» (органа Женевской секции I Интернационала). Разошелся с Бакуниным по вопросу о сотрудничестве с Нечаевым, издал на французском и немецком языках брошюру, разоблачавшую Нечаева и Бакунина, был за это серьезно избит бакунистами. Пережил в связи с этими событиями тяжелый мировоззренческий кризис, отошел от революционной деятельности. В 1877 г. подал императору Александру II прошение о помиловании и в 1877 г. получил разрешение на возвращение в Россию.

[V] Елисеев Григорий Захарович (1821—1891) — выдающийся русский журналист и публицист революционно-демократического направления. Сын сельского священника, в 1840 г. окончил Московскую духовную академию, до 1854 г. — профессор Казанской духовной академии. Под воздействием идей Герцена и Белинского перешел на революционно-демократические позиции, вышел из духовного звания и оставил Казанскую духовную академию. Сотрудник журналов «Современник» (в 1863—1866 гг. — член редакции), «Искра», редактор газет «Век» и «Очерки», в 1868—1881 гг. — один из редакторов «Отечественных записок». Арестован по делу Д.В. Каракозова, но вскоре освобожден. В 1881 г. выехал для лечения за границу.

[VI] Пыпин Александр Николаевич (1833—1904) — двоюродный брат и ближайший друг детства Н.Г. Чернышевского, впоследствии — известный литературовед и этнограф, академик Петербургской Академии наук (1898; первый раз избран в 1871 г., но по представлению министра просвещения Д.А. Толстого избрание не было утверждено Александром II). С 1863 г. — член редакции «Современника» (с 1865 г. — ответственный редактор), с 1867 г. — член редакции «Вестника Европы». В литературоведении — один из крупнейших представителей культурно-исторической школы. По политическим взглядам — представитель буржуазно-демократического либерализма.

[VII] Розанов Леонтий Иванович (1835—1890) — русский публицист, сотрудник «Современника» (с марта 1864 г.) и «Отечественных записок».

[VIII] «Искра» — революционно-демократический еженедельный сатирический журнал, выходивший в Петербурге в 1859—1873 гг. Основателями журнала были В.С. Курочкин и Н.А. Степанов. Являлся по сути сатирической параллелью «Современника». Журнал прославился плеядой блестящих поэтов-сатириков, так и названных «искровцами». Закрыт властями за «вредное направление».

[IX] 19 мая 1864 г. после хлопот Н.А. Некрасов получил разрешение посетить Чернышевского в крепости (совместно с П.И. Боковым). Однако Некрасов к этому времени уже выехал за границу. В данном месте сказывается неприязнь мемуариста к Некрасову.

======================================================================

Опубликовано в журнале «Былое», 1906, № 3.

Комментарии Александра Тарасова.

======================================================================

Максим Алексеевич Антонович (1835—1918) — русский литературный критик, публицист, философ, геолог-любитель. Сын дьячка, окончил Санкт-Петербургскую духовную академию (1859), в 1862 году вышел из духовного звания.

В начале 1860-х годов был близок к «Земле и воле», с 1861 года — постоянный сотрудник «Современника». После закрытия «Современника» жил в 1866—1868 годах за границей. После возвращения в Россию не был принят Н.А. Некрасовым в «Отечественные записки» и в ответ выпустил брошюру с резкими нападками на Некрасова.

В 1877 году — руководитель отдела критики в журнале «Слово». В 1881 году — сотрудник журнала «Новое обозрение». После 1881 года отошел от литературной критики.

С 1881 года служил в правлении Либавско-Роменской железной дороги, затем — в Государственном банке. В 1908 году вышел в отставку в чине действительного статского советника.

Как литературовед Антонович высказывался в целом за демократически-разночинскую литературу, но, страдая определенным упрощенчеством, негативно оценивал творчество Тургенева, Некрасова, Писарева и Варфоломея Зайцева. Как философ-популяризатор боролся с идеализмом. Как пропагандист естественных наук выступал распространителем идей Ч. Дарвина, был одним из первых дарвинистов в России.

Оставил воспоминания о Н.Г. Чернышевском, Н.А. Добролюбове, П.Л. Лаврове.

===============================================================================

Число просмотров поста: 80

===============================================================================

Нам нужна поддержка наших читателей.

Если вы ознакомились с содержанием данной страницы, значит вас чем-то заинтересовал сайт "Красная Пенза". Сайт поддерживается Никитушкиным Андреем на собственные средства безработного инвалида III группы. Если вы готовы поддержать финансово проект, пусть даже анонимно, то можете воспользоваться следующей информацией для помощи в оплате размещения сайта (хостинга) в сети Интернет:
* номер российской банковской рублёвой карты - 2202 2008 6427 3097. Средства можно перевести на карту с помощью банкомата любого банка или, например, с помощью "Сбербанк Онлайн".
* BTC(Bitcoin) 1LMUiKrmQa5uVCuEXbcWx2xrPjBLtCwWSa
* ETH(Etherium) 0x7068dC6c1296872AdBac74eE646E6d94595f2e00
* BCH(BitcoinCash) qzrl2ffe4l8k0efe0zaysls48zx83udhfv9rk9phax
* XLM(Tellar) GBHJ33CWEO2I4UFRBPPSHZC6M7KP5RMDVVFG5EURSO6GRIUM3XV2C4TK

Если вам будет необходима квитанция об использовании перечисленных вами средств на оплату размещения сайта "Красная Пенза" в сети интернет (хостинга), то она вам будет предоставлена по первому требованию. Всем откликнувшимся товарищам заранее спасибо за помощь!

 

С большевистским приветом из Пензенской области!

===============================================================================

Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.