«Дело» полковника Мясоедова

Россия, история, царизм, С. Н. Мясоедов, шпион, суд, приговор
С. Н. Мясоедов

Трудно сказать, кто первый в истории оказался жертвой «Шемякина суда», но бесспорно одно — с давних времен подобный суд стал излюбленным средством власть имущих в борьбе за укрепление своего господства. Прибегали к этому средству и в царской России. Здесь сплошь и рядом в решениях суда отражался, по словам В. И. Ленина, «…весь строй нашего полицейского государства», где «Личность против власти — ничто. Дисциплина внутри власти — все» [1]. Особый интерес в этой связи представляют процессы Сухомлинова и Мясоедова. В первом случае на скамье подсудимых оказалась не какая-нибудь «мелкая сошка»: упрек в шпионаже был брошен человеку, бывшему сначала генерал-губернатором, затем начальником генерального штаба русской армии и в течение шести лет — военным министром России. Не говоря уже о том, что генерал, обвиненный в шпионаже — само по себе редкое явление в истории, шпион — военный министр, да еще в годы войны — вообще беспрецедентный случай. Но парадокс выглядел правдоподобно. Осуждены были легкомысленный кавалерийский генерал, селадон и царедворец, казнокрад и лжесвидетель Сухомлинов, покровительствовавший одни время мародеру и развратнику, контрабандисту и охраннику, топтавшему ногами арестованных — Мясоедову. Наверное, именно поэтому многие так охотно верили, что в этот букет отрицательных качеств очень «вписывается» и обвинение в шпионаже.

Из этой веры логически вытекала и вторая особенность «дела» Сухомлинова и Мясоедова. Обвинения против них не были дезавуированы, как это нередко бывало, едва «верхи», организовавшие подобную провокацию, уходили с исторической сцены. Истина так и не выплыла наружу. 50 лет назад в России был ликвидирован старый режим, а одно из дел, к которому двор, полиция и охранка приложили руку, все еще вызывает споры историков и мемуаристов. Совсем недавно в свет (уже вторым изданием) вышло две книги. Обе они написаны крупными советскими военными специалистами, представителями старого российского генералитета. Автор одной из них, бывший руководитель военной разведки России в Австро-Венгрии А. А. Самойло, сомневается в шпионаже Сухомлинова и Мясоедова [2]. Другой, М. Д. Бонч-Бруевич, откровенно признается: «В нашумевшем вскоре “деле Мясоедова” я сыграл довольно решающую роль» и твердо уверен в том, что 13 марта 1915 г. в Варшавской цитадели повесили шпиона. Стало быть, и военный министр, ему покровительствовавший, был связан с вражеской агентурой [3].

Психологическую основу человеческой веры в истинность «дутых» дел очень точно объяснил в «Острове пингвинов» Анатоль Франс: «В том, что Пиро [4] действительно украл восемьдесят тысяч охапок сена, никто ни минуты не сомневался; не сомневался потому, что полное незнание обстоятельств дела не допускало сомнений, ибо сомнение требует оснований. Можно верить без всякого основания, но нельзя сомневаться, не имея оснований. Не сомневались и потому, что повсюду об этом говорилось и что в глазах большинства повторять — значит доказывать. Не сомневались потому, что желали, чтобы Пиро оказался виновным, — а всегда верят в то, чего желают» [5].

Не настало ли время усомниться в том, что суд правильно решил дела Мясоедова и Сухомлинова, признав их немецкими шпионами? Были ли основания у суда для таких серьезных выводов? Подобный вопрос отнюдь не является праздным. От ответа на него зависит многое. Можно пойти вслед за теми, кто утверждал, что «во время войны раскрылась измена царского военного министра Сухомлинова, оказавшегося связанным с немецкими шпионами. Сухомлинов выполнял задание немецкой разведки — сорвать снабжение фронта снарядами, не давать фронту пушек, не давать винтовок» [6]. В этом случае вряд ли надо искать какие-то дополнительные объяснения плохой подготовленности царской России к первой мировой войне и причины ее жестоких поражений. Если военный министр занимается не укреплением вооруженных сил, а выполняет задания иностранной разведки, то этим сказано все, и любое дальнейшее исследование делается бессмысленным [7].

Шпионаж русского военного министра и «приставленного» к нему немцами Мясоедова также «просто» объясняет и некоторые сюжеты внешнеполитической истории накануне первой мировой войны. Если предположить, как это и делал М. Н. Покровский, что важнейшие секретные документы царского правительства оказывались «в руках германского генерального штаба одновременно с тем, как Николай начертал на оригинале свое одобрение» [8], то все действия немецкой военщины по активизации германской политики в Турции в конце 1913 — начале 1914 г, раздувание в феврале 1914 г. шовинистической антирусской кампании и т. л. и т. п. предстанут простой ответной мерой на то или иное секретное решение русского правительства. Если же отрицать такую тонкую осведомленность немецкого генерального штаба в делах царского правительства, то придется признать, что германский империализм шел намного впереди русского в подготовке и развязывании первой мировой войны. В то время как в России еще только дискутировали на тему, стоит ли воевать из-за проливов [9], германское правительство давно уже решило положительно этот вопрос и предпринимало реальные шаги в этом направлении.

Мы не будем разбирать утверждения других авторов, считавших, что Сухомлинов и Мясоедов получили по заслугам «как агенты германского империализма». Укажем только на одно из них: Д. Сейдаметов и Н. Шляпников считали обоих «профессиональными шпионами» [10]. Авторы даже полагали, что убийство П. А. Столыпина организовал при помощи своих агентов — Кулябко, Сухомлинова и Богрова — германский генеральный штаб. «Вместо Столыпина на пост премьер-министра намечался Сухомлинов. Австро-германская разведка была кровно заинтересована в назначении его на этот пост» [11].

Попытаемся проанализировать имеющиеся в нашем распоряжении архивные документы и литературу и ответить на вопрос: были приговоренный к пожизненной каторге В. А. Сухомлинов и повешенный С. Н. Мясоедов немецкими шпионами или их процессы относятся к типу тех политических блефов, о которых так образно писал Анатоль Франс? Настоящий очерк посвящен «делу» Мясоедова.

2 апреля 1907 г. в виленском военно-окружном суде шел процесс над двенадцатью подсудимыми. Все они обвинялись по 102-й статье уголовного уложения «в принадлежности к сообществу, составившемуся с целью насильственного ниспровержения существующего строя и имевшему в своем распоряжении привезенные некоторыми из его сочленов взрывчатые вещества и оружие». Подсудимые были пойманы с поличным охранкой при переходе границы; в их тюках оказалось оружие, динамит и революционные прокламации. У защитников на процессе, среди которых был известный русский адвокат О. Грузенберг, сомнение в правильности предъявленных обвинений вызывало только одно: уж больно «серыми» были сами обвиняемые. Неграмотные, невежественные, не имевшие ни малейшего представления ни о революционных партиях, ни об их программах, они дружно каялись в том, что занимались обычной контрабандой, но никак не могли ответить на вопрос, откуда у них оружие и листовки. «Наверное, кто-нибудь подбросил» — недоуменно пожимали они плечами. Но кто? Свидетели обвинения не явились «за дальностью расстояния». Свидетели защиты твердили только одно: никакой «революцией» подсудимые не занимались. Казалось, что машина российского суда безотказно «сработает» и на этот раз, осудив, как это часто бывало, невинных людей. Стало скучно, вспоминал О. Грузенберг. А далее он писал: «Сейчас пойдет интереснее — шепчет, бросив взгляд в список свидетелей, товарищ-сосед. — Сейчас жандармский подполковник Мясоедов. Он-то зачем? — Свидетель «доброй славы» моего подзащитного: хорошо знает его по Вержблову. — Появляется Мясоедов» [12].

Оставим на время судебное заседание и перенесемся в более ранние времена. 31 марта 1866 г. в Вильно в старинной дворянской семье Мясоедовых родился долгожданный первенец Сергей. Род Мясоедовых был древний. Правда, в последние годы он несколько обеднел, но не затерялся среди других представителей разорявшихся дворянских родов: родная сестра главы семьи была женой важного российского сановника графа Л. М. Сольского, позже ставшего членом Государственного совета.

Начало жизни С. Н. Мясоедова было «обычным» для «благородного дворянина» — Московский кадетский корпус, затем Оренбургский пехотный полк. Армейская лямка скоро натерла изнеженные плечи молодого Мясоедова, и в 1892 г. он решил заняться более легким и почетным в его глазах делом — стал жандармом. Связи помогли сочетать приятное с полезным: его назначили в родные края на пограничную станцию Вержблово. Через полтора года — он помощник, а затем и начальник Вержбловского жандармского отделения Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги. Должность эта была на редкость приятная: границу без конца переезжали важные сановные лица, члены царской и королевской фамилий — они жали руку, похлопывали по плечу… Не раз Мясоедов был «высочайшею пожалован улыбкой», сам царь давал ему богатые чаевые, одарил золотым браслетом с рубинами и бриллиантами, золотыми часами [13]. По ту сторону границы находилось охотничье имение германского императора. Вильгельм II несколько раз приглашал Мясоедова к своему столу, подарил ему фотографию с автографом, однажды даже выпил за его здоровье, чем растрогал Мясоедова, по его словам, до слез. Награды сыпались на Мясоедова со всех сторон. На пухлой груди уже не хватали места: за несколько лет он получил 26 русских и иностранных орденов и медалей.

Правда, не всегда они доставались легко. Кроме приятных светских дел, приходилось выполнять и будничную жандармскую работу. Хвастаясь ею, Мясоедов с гордостью писал своему шефу Столыпину: «Я вел беспощадную борьбу с тайной эмиграцией… В трудное время смуты я в корне (!) прекращал все попытки к забастовкам… Я задерживал массу революционеров, десятки тысяч экземпляров революционных изданий. Я всегда оказывал полное содействие охранным отделениям и их агентам» [14]. И в этой своей работе он проявил себя, с точки зрения вышестоящего начальства, безупречно. Руководители министерства внутренних дел были им довольны и, хотя в секретной служебной характеристике и записано, что ротмистр Мясоедов был «склонен к злоупотреблению властью», ему ни разу не сделали даже легкого официального замечания, отметив, что он «допускает грубые бестактные и даже нахальные действия» только по отношению к «интеллигентным пассажирам» [15].

Все было бы хорошо, если б Мясоедова не мучила одна страсть — жажда денег. Родовое имение большого дохода не давало, жалованья едва-едва хватало на оплату кутежей и любовниц. Надо было изыскивать дополнительные источники дли веселой жизни. Прежде всего Мясоедов задумал выгодно жениться. Он долго выбирал невесту и наконец, после немалых колебаний решился. Клара Самуиловна Гольдштейн была не «истинно-русского происхождения», но имела одно бесспорное достоинство: богатый папаша «отвалил» за нее 115 тыс. руб. золотом. Важно было и другое: семья выходцев из Германии Гольдштейнов имела многочисленные деловые связи, причем не только в России, но и в Германии, где продолжал жить брат отца.

Мясоедов с головой окунулся в различные «гешефты». До департамента полиции и шефа жандармов стали доходить слухи о том, что после женитьбы Мясоедов начал с прохладцей относиться к службе, «все внимание уделяет различным торговым… предприятиям» [16], сделался комиссионером немецкой экспедиторской фирмы, дает деньги «в рост» и даже занимается контрабандой, перевозя через границу в своем служебном автомобиле вина и другие «ходовые» товары. Проверку слухов министерство поручило сотруднику охрянки корнету Понамареву. Ретивый корнет горячо взялся за дело. Причин к этому было вполне достаточно. Во-первых, между охранным отделением, входившим в состав департамента полиции, и корпусом жандармов, подчинявшимся непосредственно министру внутренних дел, всегда шла глухая внутриведомственная борьба с неизбежными кляузами, подсиживанием [17]. Во-вторых, Понамарев знал, что за «блестяще» проведенным расследованием, как всегда, последует благосклонность вышестоящего начальства, повышение по службе, а может быть, н наградные, орден или медаль… В общем, было ради чего стараться!

Однако уличить Мясоедова в злоупотреблениях, который и сам был большим знатоком подобных дел, было не так-то просто. Почувствовав, что из охотника превратился в дичь, Мясоедов стал вести себя очень осторожно. Расследование не давало результатов, и Понамарев решил прибегнуть к испытанному средству — состряпать обычную провокацию: при очередном приезде Мясоедова в немецкий город Эйдкунен подбросить ему в автомобиль контрабандный товар, чтобы затем, при переезде границы, поймать Мясоедова «с поличным». Но провокация не удалась — Мясоедов сам поймал подосланного с этой целью агента Понамарева — Юргенса, избил его палкой и потребовал от того письменно изложить все происшедшее, чтобы приложить его показание к своей жалобе на Понамарева [18]. Тогда Понамарев сам перебрался в Эйдкунен и начал уговаривать купца Шюлера, чтобы тот при очередной покупке у него Мясоедовым каких-нибудь товаров «по ошибке» завернул ему динамит или несколько револьверов. То ли цена, предложенная за эту услугу, оказалась мала, то ли сам Шюлер был крепко связан с Мясоедовым, — неизвестно, однако дело кончилось тем, что купец отпустил лихому корнету звонкую оплеуху, вытолкал его на улицу и немедленно написал обо всем Мясоедову. Тот, в свою очередь, подал начальнику штаба жандармского корпуса рапорт, в котором жаловался на действия Понамарева. К рапорту были приложены заявление Шюлера и другие свидетельства бурной деятельности предприимчивого корнета.

Мясоедову уже казалось, что он избежал опасности. Но время шло, а департамент полиции не отзывал Понамарева. Отчаявшись уличить Мясоедова в контрабанде, Понамарев решил обвинить его в другом — в халатности по службе. Для этого надо было «доказать», что в то время, как Мясоедов занимался своими коммерческими делами, через границу свободно перевозят оружие, динамит, революционную литературу. Понамарев вновь отправился в Эйдкунен, купил у купца Миллера необходимые «улики», добавил к ним привезенные из России прокламации и за определенную мзду поручил перевезти все это через границу «рыцарям зеленого леса», которые действительно были уверены, что переправляют обычную контрабанду. Охрана на границе была заранее предупреждена о времени, когда последуют «визитеры» [19]. Их, разумеется, задержали, вскрыли тюки и отдали контрабандистов под суд за провоз оружия. Вот так и возникло дело, по которому Мясоедов оказался свидетелем.

Мысль использовать суд для борьбы с насолившим ему Понамаревым возникла у Мясоедова не сразу. Первоначально он отказывался давать показания, ссылаясь на «служебную тайну». Но опытные адвокаты указали на старое разъяснение Сената, принятое в свое время по докладу известного русского юриста А. Ф. Кони. Сенат признавал, что «перед интересами правосудия должны склоняться все остальные» и что «суду в его поисках истины не должна преграждать путь пресловутая служебная тайна» [20]. Председатель суда потребовал от Мясоедова сообщить все, что известно, не считаясь со «служебной тайной». Тогда-то Мясоедов и решил выложить все начистоту.

«— Игра простая — заявил он. — Кой-кому из подсудимых агенты охранки сдали тюки для тайного провоза, не говоря об их содержимом, а другим подбросили оружие и взрывчатые вещества при обыске.

— Кто же это сделал? Ваши люди?

— Мои люди таким делом не занимаются, здесь работали люди корнета Понамарева, под его руководством» [21].

Смущенный прокурор предложил было несколько дополнительных вопросов, но, убедившись, что дальнейшие показания Мясоедова только ухудшат положение обвинения, умолк. «Судьи, — вспоминал О. Грузенберг, — сидели сконфуженные и оскорбленные. Процесс лежал в грязи, и всех тяготило ощущение чисто физической брезгливости. Скорее бы уйти и хорошенько вымыться. Весь конец судебного следствия прошел как-то вскачь» [22].

Суд не только оправдал подсудимых, но и принял особое постановление, в котором обращал внимание министра внутренних дел Столыпииа на провокационные действия его чиновников. Сведения обо всем этом проникли в либеральную прессу, в Думу, а царское правительство оказалось в неприятном положении. Гнев премьер-министра обрушился, разумеется, не на провокатора Понамарева, а на Мясоедова, забывшего, что «… дисциплина внутри власти — все». Рассмотрев судебное дело, Столыпин наложил на нем весьма недвусмысленную резолюцию: «Нахожу не соответственным долгу службы показание на суде со стороны подполковника Мясоедова. Рассказ его к делу не относился, позорил офицера корпуса жандармов разоблачением фактов непроверенных, по которым он уже подал по команде донесение, не получившее еще разрешения. Я не ожидал такой опрометчивости и несдержанности от такого, казалось, опытного офицера» [23]. Разгневанный Столыпин немедленно вызвал командира отдельного корпуса жандармов барона Таубе и приказал ему перевести Мясоедова в наказание «за бестактность в показаниях… куда-либо во внутренние губернии, но, во всяком случае, не ближе меридиана Самары» [24]. По-видимому, Столыпин знал о «коммерческой» деятельности Мясоедова и решил положить ей конец, разорвав связи предприимчивого жандарма с его российскими и немецкими компаньонами.

Но такой исход дела никак не устраивал Мясоедова. Он бросился к своим влиятельным друзьям: за него ходатайствовали командир корпуса жандармов, начальник-главного управления генерального штаба России генерал Палицын [25], именитые сановники и сановницы и даже мать Николая II «вдовствующая императрица» Мария Федоровна [26]. Все было тщетно: оставляя Мясоедова в составе жандармского корпуса, Столыпин поставил категорическим условием перевод его из Вержблова. Мясоедов знал, что охранка и в дальнейшем будет мстить ему за разоблачение. Не оставалось ничего другого, как сменить милый сердцу жандармский мундир на «цивильную» визитку. 26 сентября 1907 г. Мясоедов вышел в отставку [27]. Через несколько месяцев он встретился с О. Грузенбергом еще раз. Вот как тот описал эту встречу:

«— Вы меня не узнали? Я Мясоедов… Свидетель…

Я вгляделся — сильно осунувшееся лицо, испуганные глаза.

— Простите, не узнал. Штатское платье так меняет военных. Да к тому же не довелось с вами познакомиться: видел вас на расстоянии.

— Не только костюм меня изменил, еще больше изменило горе. Вы говорили, и председатель вас поддержал, что перед судом не может быть служебной тайны. А вот мой министр нашел, что, отвечая на ваши вопросы, я нарушил служебный долг. Меня лишают должности начальника Вержбловского жандармского отделения и предлагают перевод на северо-восток. Ухожу совсем — в отставку. Все равно через несколько месяцев меня выживут… Вы не знаете, что такое охранка. Это — осиное гнездо… я наступил на него — и мне никогда не простят. Перейди я к революционерам, соверши тяжкое преступление, — мне бы простили его скорее, нежели данное на суде показание. Нет, оставаться на службе мне немыслимо. Помогите устроиться в банке или в каком-нибудь промышленном деле» [28]. О. Грузенберг ответил, что такой возможности у него нет.

Не получив помощи от О. Грузенберга, Мясоедов нашел ее в другом месте Вместе с братьями Борисом и Давидом Френбергами (не то дальними родственниками, не то просто хорошими знакомыми семьи жены) он решил организовать акционерное общество «Русское Северо-Западное пароходство» для перевозки эмигрантов из России в Америку. Дела компаньонов шли неблестяще. В министерстве опять поползли слухи о том, что руководимое Мясоедовым акционерное общество нарушает российские законы — перевозит беспаспортных эмигрантов, нечетко ведет отчетность, носит русскую вывеску, а по сути дела, является филиалом немецкой фирмы. В какой мере эти слухи соответствовали действительности, сказать трудно. Присланный расследовать дело чиновник для особых поручений при министерстве внутренних дел пришел к выводу, что «Северо-Западное пароходство» является чисто коммерческим учреждением и никакими противозаконными делами не занимается» [29].

Однако только коммерческая деятельность не удовлетворяла Мясоедова. Ом не терял надежды опять надеть жандармский мундир. Как только оставил свой пост директор департамента полиции Трусевич, которого Мясоедов считал своим личным врагом, он обратился со специальным письмом к Столыпину. «За мое вынужденное показание на суде я понес тяжкую кару, — писал он шефу жандармов, — … Не легкомыслие и отнюдь не желание повредить правительству, в чем меня старались обвинить, заставили меня дать показание» [30]. Перечислив все свои заслуги в борьбе с революцией, Мясоедов пересказал историю с провокациями Понамарева и просил «приказать путем расследования осветить все это дело, проверить факты, собрать справки» и, убедившись в его, Мясоедова, невиновности, восстановить на службе. Столыпин даже не ответил на письмо, передав Мясоедову через ген. Курлова, что расследования не будет [31]. Казалось, все надежды рухнули. Но именно в это время жена Мясоедова в доме своего хорошего знакомого сенатора Викторова познакомилась с Е. В. Бутович, ставшей вскоре мадам Сухомлиновой. Трудно сказать, что сблизило обеих женщин: то ли общие семейные неурядицы, то ли какие-то иные интересы. Важно то, что, став уже женой военного министра, Е. В. Сухомлинова поехала в августе 1910 г. поправлять свое расстроенное здоровье в Кардёбад в сопровождении К. С. Мясоедовой. Вскоре туда же приехали и оба мужа — военный министр и отставной жандарм. Они понравились друг другу, и вопрос о приеме на военную службу Мясоедова был в принципе решен. Первоначально Сухомлинов хотел взять его к себе адъютантом, но потом передумал, так как на эту должность претендовали лица с большими связями. Сухомлинов предложил Мясоедову другое место, более соответствовавшее его прежней «специальности». В военном министерстве с 1909 г. существовала должность специального офицера, наблюдавшего за состоянием революционной пропаганды в армии. В его обязанности входило перлюстрировать письма, собирать слухи о неблагонадежности того или иного офицера, а заодно информировать министра об интригах его ближайших сотрудников. Короче говоря, этот офицер должен был быть лично преданным министру и иметь необходимый опыт сыскной работы. Мясоедов как нельзя больше подходил для этого, 21 сентября 1911 г. царь через голову министра внутренних дел «повелел» принять на действительную службу в жандармский корпус подполковника Мясоедова [32]. Через неделю Сухомлинов написал командиру отдельного корпуса жандармов ген. Курлову письмо с просьбой прикомандировать к нему Мясоедова и получил на это согласие [33].

По долгу службы Мясоедов был обязан представиться вначале своему непосредственному начальнику — новому министру внутренних дел А. Макарову. Встреча была не из приятных, и Мясоедов лишний раз убедился в том, что его откровенность на суде в апреле 1907 г. не забыта и не прощена. Макаров заявил, что хорошо знаком с его делом, понимает, как его обидел Понамарев, и «все же ставит мне в вину, — писал позже Мясоедов, — одно только обстоятельство, а именно то, что в своих показаниях в суде в Вильно я зашел слишком далеко и что я сделал бы лучше, если бы вовсе на суд не явился» [34].

Спокойная жизнь при военном министре продолжалась недолго. В значительной мере это произошло по вине самого Мясоедова. который, как всегда, ловчил: в нарушение законов он, состоя на государственной службе, не оставил дела и в «Русском Северо-Западном пароходстве». Не прошло и пяти месяцев после встречи Мясоедова с Макаровым, как последний прислал Сухомлинову письмо. Министр внутренних дел писал, что Мясоедов связан с еврейским обществом, которое, нарушая русские законы, разоряет государство. К этому главному обвинению добавилось и другое: один из компаньонов Мясоедова, Д. Фрейберг, имел деловые связи с неким Каценеленбогеном, который, в свою очередь, поддерживал деловые контакты с Ланцером, связанным, по сведениям охранного отделения, с немецкой разведкой [35]. Так впервые имя Мясоедова цепочкой из нескольких звеньев оказалось связанным со словом «шпион». Немецким агентом объявляли не его, и не его знакомого, и даже не знакомого его знакомого… Но страшное слово было произнесено. И произнесено оно было кое для кого как нельзя вовремя. Дело в том, что глава октябристской партии А. И. Гучков уже давно нападал на военного министра Сухомлинова. Ближайшей целью октябристов было заменить «лукавого царедворца» его помощником — ген. А. Поливановым, который был склонен более внимательно, чем министр, прислушиваться к голосу буржуазной «общественности». Разумеется, в этот «заговор» был посвящен и Поливанов, который позже откровенно связывал кампанию против Мясоедова и протежировавшего ему Сухомлинова с борьбой за министерское кресло [36].

Письмо Макарова пришло в то время, когда Сухомлинов был в командировке е Туркестане, и попало в руки заместителя. Поливанов не без удовольствия прочитал о том, что министр протежирует человеку с «темным» прошлым, и, конечно, поделился своей радостью с Гучковым. Последний тоже решил не упускать выгодного момента и поднял скандал в прессе и Думе. «Я попросил Суворина (редактора «Вечернего времени» — К. Ш.), — вспоминал Гучков впоследствии, — чтобы он дал мне за что-нибудь зацепиться, чтобы выступить в Думе» [37]. Этим «чем-нибудь» и оказался Мясоедов. 13 апреля 1912 г. петербуржцы буквально рвали друг у друга из рук газету «Вечернее время». В ней были опубликованы две сенсационных статьи. В редакционной «Кто заведует в России военной контрразведкой» и в статье Б. Суворина «Кошмар» [38]. писалось о том, что один из офицеров контрразведки (фамилия его не называлась) — австрийский шпион. Этот человек сообщает все русские тайны генеральному штабу Австро-Венгрии, который с недавнего времени почти исчерпывающе осведомлен о всех военных делах России. На следующий день одна из самых продажных русских газет — «Новое время» (в скобках заметим, что солидным пакетом ее акций владел тот же Гучков), полностью перепечатала эту статью [39], а еще через три дня на ее же страницах была опубликована «Беседа с А. И. Гучковым». Здесь впервые была упомянута фамилия Мясоедова. Гучков заявил, что подполковника исключили в 1907 г. из жандармского корпуса за «предосудительные дела» и что якобы за пять месяцев службы Мясоедова в военном министерстве «одна из соседних держав стала значительно осведомленнее в наших военных делах, чем раньше» [40].

Однако обвиненный в шпионаже Мясоедов не ушел в подполье и не уехал за границу. Он поступил несколько необычно для разоблаченного шпиона, но вполне логично для офицера. Встретив на следующий день на ипподроме в ложе Б. Суворина, он вызвал его на дуэль, а когда перетрусивший редактор ответил на это отказом, влепил ему несколько пощечин. В тот же день он послал секундантов к А. И. Гучкову. Бывший товарищ председателя III Государственной думы, лидер октябристов — одной из главных политических партии России — принял вызов. Секунданты Мясоедова требовали самых жестких условий и предлагали в случае промаха стреляться еще раз [41]. Однако их предложение не было принято. 20 апреля 1912 г. состоялась дуэль [42]. Подслеповатый Мясоедов (он был близорук и носил пенсне) промахнулся, а отлично стрелявший Гучков выстрелил в воздух, даровав жизнь «агенту» иностранного (не то немецкого, не то австрийского) государства.

В то время вся эта буффонада повредила не столько Сухомлинову, сколько Поливанову, которого министр, испросив на то разрешение царя, уволил от должности. Был и еще один человек, чья служебная карьера, казалось, окончилась навсегда в связи с этим делом. Узнав о готовящемся разоблачении, Сухомлинов еще до опубликования его в печати написал Л. Макарову письмо, в котором сообщал министру внутренних дел, что он освобождает Мясоедова от возложенных на него обязанностей [43]. Побив Б. Суворина, Мясоедов в тот же день подал прошение об освобождении со службы «по семейным обстоятельствам». Через день царь уволил его «с мундиром и пенсией». Мясоедов превратился в полковника в отставке [44]. Теперь у него осталась одна цель — снять с себя голословное обвинение в шпионаже. 15 апреля он пишет военному министру письмо с просьбой посадить его под арест и возбудить против него «немедленно следствие» [45]. Немного погодя он пишет письмо премьер-министру В. Н. Коковцову и просит того приказать министру внутренних дел «проверить сведения, сообщенные ему» [46]. Через пять месяцев он вторично обращается к премьер-министру, призывая себе на помощь «ваши дружеские отношения к моей тетке графине М. А. Сольской, урожденной Мясоедовой, которой не безразлично, если кого-либо из нашей семьи обвиняют в измене» [47]. Как только А. Макаров ушел из министерства внутренних дел, Мясоедов обращается к новому министру и вновь настаивает на тщательном расследовании [48].

Но оказалось, что все эти просьбы запоздали, так как расследованием «дела» Мясоедова параллельно занялись три независимых друг от друга органа. Прежде всего, военно-судное управление. Оно допросило Суворина и Гучкова, но те отказались сообщить источник своих сведений и ничего не прибавили к газетным сообщениям. Тогда по приказанию военного министра начальнику генерального штаба было поручено «произвести по вверенному ему главному управлению самостоятельное расследование». О результатах его начальник русской контрразведывательной службы Ерандаков на допросе в 1917 г. сообщал так: «О Мясоедове не было никакого определенного материала» [49]. По просьбе Сухомлинова дело расследовало и министерство внутренних дел. Все было тщетно: расследования министерства, контрразведки н военных судей «не дали безусловно никаких данных, могущих указывать на преступную деятельность подполковника Мясоедова» [50]. Вскоре в газетах было опубликовано сообщение «От военного министерства» [51]. В нем говорилось, что Мясоедов никогда не руководил в военном министерстве контрразведкой, и сообщалось, что расследование не подтвердило предъявленных Мясоедову обвинений. С аналогичным заявлением в Думе выступил и Сухомлинов.

Однако Мясоедов не посчитал себя полностью реабилитированным. Он написал резкое письмо Сухомлинову [52], в котором говорил о той, что он недоволен выступлением министра в Думе, и намекал, что Сухомлинов не выступил решительно в его поддержку из-за желания поскорее занять дело. Министр сухо ответил, что он не может себе представить, как «…мы с Вами могли бы служить вместе после этого письма Вашего от 16 сего июня» [53]. На этом знакомство Сухомлинова с Мясоедовым и окончилось, хотя имя последнего еще не раз было использовано для борьбы, а потом и судебной расправы с бывшим военным министром.

Пресса еще долго продолжала писать о мясоедовском «деле», тем более что последний привлек к суду Суворина и Гучкова, обвинив их в клевете. Использовав обвинение Мясоедова в шпионаже в качестве удара по Сухомлинову, Гучков затем быстро согласился в любой приемлемой для Мясоедова форме замять дело. В суде представитель газеты Гучкова «Голос Москвы» заявил, что ответчик хочет кончить дело миром и согласен напечатать опровержение. Просьба у ответчика была только одна: задержать его опубликование до окончания кампании по выборам в IV Думу, куда баллотировался Гучков. Как только окончились выборы, газета «Голос Москвы» опубликовала письмо Мясоедова. К письму была сделана приписка «От редакции», где говорилось: «Изучив к проверив самым тщательным образом имеющиеся в редакции материалы, мы пришли, к сожалению, к заключению, что редакция была введена в заблуждение неверными сведениями о полковнике Мясоедове, о котором мы решительно ничего предосудительного сказать не можем и в целях восстановления доброго имени его, несправедливо нами задетого в статье «Шпионаж и сыск», помещаем настоящее опровержение, которое просим и другие газеты перепечатать» [54]. Побитый Б. Суворин оказался упорнее. По-видимому, он считал, что пощечины — вполне достойная компенсация за клевету, и Мясоедов не вправе рассчитывать на что-либо большее. Судебная тяжба с ним не закончилась и к концу 1913 года [55]. Однако и Суворин оставил для историков бесспорное свидетельство полной необоснованности всех обвинений, возведенных им на Мясоедова. После начала первой мировой войны, 26 июля 1914 г, Б. Суворин писал Мясоедову: «Милостивый государь Сергей Николаевич! Я был крайне обрадован, получив Ваше письмо. Как Вы совершенно верно говорите в нем, теперь нам не время считаться, и я со своей стороны рад протянуть Вам руку и предать забвению все прошлое. Примите уверение в моем совершенном к Вам почтении» [56]. Это писалось человеку, который через несколько месяцев был повешен как шпион в значительной мере в результате поднятой Сувориным и Гучковым кампании.

Мы подходим к последнему, самому трагичному этапу в жизни бесславного жандарма. Чтобы до конца понять, как могли повесить почти без всяких оснований человека, имевшего весьма солидные связи в самых верхах Российской империи, надо сделать небольшое отступление. До войны Мясоедову, мстила охранка, он сделался разменной монетой в руках прожженного политикана Гучкова. После начала войны к этим силам прибавилась еще одна. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич давно и яро ненавидел Сухомлинова. В свое время военный министр приложил немало сил к тому, чтобы разогнать совет государственной обороны, который возглавлялся Николаем Николаевичем. Уже по одному этому Сухомлинов имел, по его собственным словам, в лице верховного главнокомандующего «смертельного врага, который изо всех сил затем старался уничтожить меня дотла» [57].

В годы войны эта вражда усилилась и еще одним обстоятельством. Военно-промышленный потенциал России был очень слабым, а русская армия — плохо подготовленной к длительной войне. Возникшая вскоре после начала войны нехватка вооружения чрезвычайно осложняла боевые действия армии. Искушение свалить причину всех военных неудач на министра было у верховного главнокомандующего слишком велико. Близко знавший Николая Николаевича М. Д. Бонч-Бруевич свидетельствует: «Тогдашнего военного министра он не переносил и считал главным виновником тяжелого положения, в котором оказалась русская армия» [58]. И «общественному мнению» России очень удобно было объяснить тяжелые поражения 1914—1915 гг. предательством и шпионажем немецких агентов. А объединить вместе оба эти аргумента и связать их с именем военного министра — значило сокрушить ненавистного Сухомлинова и снять с себя всякую ответственность за разгром двух армий в Восточной Пруссии, отступление весною 1915 г. из Галиции, прорыв фронта в Польше. Искус поступить так был чрезвычайно велик, а имя некогда близкого к Сухомлинову Мясоедова, связанное еще до войны на страницах почти всех русских газет со словом «шпион», явилось той силой, которая скрепляла все звенья разрозненной цепи в единое целое.

И суд над Мясоедовым вряд ли был бы возможным, если бы ко всем этим причинам не прибавлялась еще одна. Не подлежит сомнению, что Германия имела перед войной в России действительно довольно разветвленную шпионскую сеть, в том числе и в верхах общества. Но в условиях поражений русских войск в начале войны шпиономания, как всегда это бывает в подобных случаях, достигла таких размеров, при которых всякое проигранное сражение объяснялось предательством, а всякий человек с нерусской фамилией подозревался в том, что он может быть шпионом. Дело зашло столь далеко, что даже царицу Александру Федоровну многие считали немецкой шпионкой или человеком, настроенным весьма германофильски. В этой обстановке власть имущие не прочь были найти «козла отпущения», чтобы, пожертвовав им, успокоить взбудораженное общественное мнение.

Но возвратимся к оставленному нами Мясоедову. Вскоре после объявления войны он написал письмо Сухомлинову, в котором говорил о своем желании опять поступить на службу, чтобы «пожертвовать жизнью в действующей армии, а детям оставить доброе имя» [59]. Военный министр ответил, что он ничего не имеет против этого желания Мясоедова и предложил ему подать прошение в установленном порядке [60]. Это было вежливым, но недвусмысленным отказом в какой бы то ни было протекции. Мясоедов решил все же осуществить свое намерение. 19 августа он был назначен командиром четырех рот рабочего ополчения. В конце сентября эту часть расформировали [61]. Оставшись опять не у дел, Мясоедов решил на этот раз заручиться поддержкой ген. Курлова и других сослуживцев по жандармерии. Одновременно он подал просьбу начальнику штаба X армии о зачислении на какую-нибудь должность. Эта армия была расквартирована в районе его прежней службы в Вержблове. «Знаю в совершенстве немецкий язык, прусские обычаи. Восточную Пруссию, в которой производил разведки» — писал Мясоедов в рапорте [62]. Вскоре ему предложили должность переводчика, «причем на Вас будут также возлагать поручения по разведке», — сообщил ему генерал-квартирмейстер штаба X армии Будберг [63]. Мясоедов согласился, и в конце октября 1914 г. по просьбе командующего X армией ген. Сиверса главный штаб направил полковника Мясоедова на новое место службы [64]. Мы так подробно остановились на зачислении Мясоедова в армию, чтобы у читателя не осталось никакого сомнения в полной непричастности к этому зачислению военного министра. Все шло помимо него и без его участия. Вряд ли можно поставить в вину Сухомлинову, что, зная о безрезультатности тройного расследования обвинении Мясоедова и шпионаже, он написал слова: «Лично я против ничего не имею». А ведь суд инкриминировал Сухомлинову в 1917 г, приговорив его к пожизненной каторге, именно то, что он, якобы «зная (?), что отставной полковник Мясоедов участвует в изменнической против России деятельности», не воспрепятствовал его поступлению в X армию» [65].

Мясоедов энергично взялся за новую работу. Он ходит с разведчиками в тыл немецких войск, «чрезвычайно умело получает ценные сведения», «содействует успешности действий войсковой разведки», под огнем «ободряет примером» [66]. Заодно (о чем служебная характеристика пока умалчивала) Мясоедов занимался обычным мародерством — тащил из домов, оставленных в Восточной Пруссии при отступлении немецких войск, картины и скатерти, оленьи рога и оконные занавеси, гравюры и «другие предметы» [67]. Но, как всегда бывало в его жизни, гром над Мясоедовым грянул совсем не с той стороны, откуда его следовало бы ожидать.

17 декабря 1914 г. в Петроград из Швеции приехал подпоручик 23-го Низовского полка Я. П. Колаковский. За несколько месяцев до этого он попал к немцам в плен, откуда решил выбраться несколько необычным способом: предложил немецкому генеральному штабу свои услуги в качестве шпиона, а перебравшись в Россию, явился к военным властям с повинной и откровенно рассказал о полученном им задании. В день прибытия Колаковского в Петроград его допросили в первый раз. Впоследствии его допрашивали часто и в разных инстанциях, и каждый раз Колаковский дополнял свой рассказ какими-то новыми, не упоминавшимися ранее подробностями. Что же рассказал он на первом допросе? Отвлечемся от второстепенных деталей и кратко изложим суть данных ему немецкой разведкой заданий. В России Колаковскому поручалось: 1) взорвать мост через Вислу у Варшавы (награда — 200 тыс. руб.); 2) убить верховного главнокомандующего Николая Николаевича (1 млн. руб.); 3) переговорить с комендантом крепости Новогеоргиевск о сдаче ее за 1 млн. руб. [68]. На большее фантазии у немцев (или у Колаковского!) не хватило. О Мясоедове, как это ни удивительно, 17 декабря Колаковский и не заикнулся. Речь о нем зашла только через неделю на третьем (!) допросе 24 декабря. Начав рассказ об издевательствах немцев над пленными православными священниками, Колаковский вдруг добавил: отправлявший его в Россию работник немецкой разведки лейтенант Бауэрмейстер «советовал мне обратиться в Петрограде к отставному жандармскому полковнику Мясоедову, у которого я мог узнать много ценных для немцев сведений» [69]. Сам ли Колаковский вспомнил после недельного раздумья о Мясоедове или кто-нибудь из «доброжелателей» «напомнил» ему об этом — мы теперь уже никогда не сможем узнать. Но наше право — усомниться в том, что немецкая разведка была столь наивной и неопытной, чтобы выдать первому же встречному своего «старого» и «ценного» агента, бесспорно. Немецкий генеральный штаб не был новичком в делах шпионажа и разного рода провокаций и никогда не стал бы так доверять малопроверенному человеку, ничем еще не подкрепившему своих словесных обещаний.

На четвертом допросе, в разведывательном отделении VI армии. 8 января 1915 г. Колаковский показал: «В России мне был указан только полковник Мясоедов, но роль его в деле шпионажа мне никто не рассказал» (?) [70]. Характерно, что данное им всего через день показание в изложении допрашивавших его лиц звучит уже совсем иначе. Упомянув о задании взорвать мост, убить верховного главнокомандующего и подготовить сдачу крепости Новогеоргиевск, Колаковский, по словам допрашивавшего его офицера, заявил: «Особо германцами было подчеркнуто, что германский генеральный штаб уже более 5 лет пользуется шпионскими услугами бывшего жандармского полковника и адъютанта военного министра Мясоедова» [71].

Казалось бы, явные противоречия и наивность показаний Колаковского должны были насторожить следователей. Но они не только поверили всему, что он говорил, но даже добавили от себя то, чего он никогда не заявлял. Так из специальной справки «Сведение о службе Мясоедова» мы узнаем, что, предлагая Колаковскому убить «верховного», немцы советовали ему «войти по этому поводу в сношение с полковником Мясоедовым». Наиболее развернутые показания против Мясоедова Колаковский дал на допросе в штабе фронта в г. Седлец 15 февраля 1915 года. И здесь противоречий было более чем достаточно. Заявив о том, что Мясоедов пять лет служил немцам (то есть с 1909 г.), Колаковский, ссылаясь на Бауэрмейстера, стал рассказывать о том, как Мясоедов «работал» на немцев в бытность свою начальником жандармского отделения в Вержблове, то есть еще до апреля 1907 года. Самое же любопытное заключается в том, что письменное показание Колаковского имеет неожиданную концовку: «Добавляю: до разговора с лейтенантом Бауэрмейстером я никогда фамилии полковника Мясоедова не слыхал и в газетах ничего о нем не читал» [72]. Почему Колаковский, по его словам, никогда не слыхавший о Мясоедове, посчитал, что о жандармском полковнике обязательно должно быть написано в газетах — не ясно, но ясно одно: тем, кто его допрашивал, очень хотелось, чтобы кто-нибудь не объявил показаний Колаковского простым пересказом газетных сплетен 1912 года.

Итак, ничем не подтвержденным и явно сомнительным показаниям Колаковского поверили сразу же и безоговорочно. Особенно охотно с ними согласился верховный главнокомандующий Николай Николаевич. Человеку очень экспансивному, по словам хорошо его знавшего С. Ю. Витте, «с зайчиком в голове» [73], было очень лестно, что за его голову немцы обещали 1 млн. рублей. Кроме того, как мы уже знаем со слов М. Д. Бонч-Бруевича, «Николай Николаевич занимал по отношению к Сухомлинову непримиримую позицию. Не препятствовал он и разоблачению Мясоедова» [74].

Судьба жандармского полковника оказалась теперь в руках начальника штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенанта Гулевича — ставленника Николая Николаевича (он еще полковником служил у него делопроизводителем в совете государственной обороны). Непосредственно расследование было поручено генерал-квартирмейстеру М. Д. Бонч-Бруевичу и начальнику контрразведки штаба фронта полковнику Батюшину. «Дело Мясоедова поднято и введено главным образом благодаря настойчивости Бонч-Бруевича, помогал Батюшин» [75], — писал по горячим следам событий знавший дела ставки М. Лемке, сам искренне веривший в то, что Мясоедов шпион. Как свидетельствует в своих воспоминаниях М. Д. Бонч-Бруевич, все было именно так: «Я приказал контрразведке произвести негласную проверку и, раздобыв необходимые улики, арестовать изменника» [76].

Итак, нужны были улики. Машина заработала. Шофером на автомобиль Мясоедова посадили сотрудника контрразведки. Другого «устроили» секретарем к ничего не подозревавшему полковнику. За каждым шагом его в течение нескольких недель до ареста следило теперь недремлющее око контрразведки. Как добывала контрразведка улики и какова была их достоверность, мы рассмотрим, когда дело дойдет до суда над Мясоедовым. Пока же отметим один факт: имеющееся в литературе красочное описание ареста Мясоедова, якобы схваченного за руку в момент передачи им какой-то секретной бумаги другому немецкому агенту [77], страдает одним недостатком: оно не находит абсолютно никакого подтверждения в делах следствия и в других архивных документах. В обвинительном акте вообще не упоминается о факте передачи Мясоедовым каких-либо документов [78]. В приказе по Варшавской Александровской цитадели об организации суда над Мясоедовым написано, что, узнав о передислокации войск, он «через посредство не обнаруженных лиц, довел об этом до сведения германских военных властей» [79]. Надо полагать, что М. Д. Бонч-Бруевич, подробно описывая, как арестовали Мясоедова, просто забыл за давностью времени всю фактическую сторону этого дела.

Вечером 18 февраля 1915 г. Мясоедов был арестован. Жандарм, никогда не знавший чувства милосердия к тем, кого он сам отправлял в тюрьму, немедленно послал слезливое письмо начальнику штаба Северо-Западного фронта: «Меня арестовали самым грубым образом, обыскали, ничего не нашли предосудительного». «Не зная за собой безусловно ни малейшей вины… прошу лишь о скорейшем рассмотрении обстоятельств, вызвавших мой арест» [80]. На другой день был произведен обыск в его петроградской квартире. Там «было найдено столько документов, что для их вывоза потребовалось три воза» (!) [81]. Что же это были за документы? Мы просмотрели вещественные доказательства, приложенные к делу Мясоедова. Несколько пухлых досье состоят из его переписки с женой, детьми, любовницами, компаньонами Фрейдбергами, со знакомыми. Ничего, подтверждающего обвинение в шпионаже, здесь нет. Бесспорных фактов, уличавших Мясоедова в шпионаже, не было выявлено и позже, во время следствия. Однако запущенная машина царского суда и охранки не работала вхолостую. В ближайшие дни по делу Мясоедова было арестовано 19 его близких и дальних знакомых. Арестовали и обвинили в шпионаже даже его жену.

Первоначально дело передали в Варшавский окружной суд. Однако, как ни пристрастен был гражданский суд в царской России, как ни прислушивался он к мнению «вышестоящего начальства», доверить ему разбор дела Мясоедова с точки зрения «заинтересованных лиц» было все же рискованно. 14 .марта начальник штаба Северо-Западного фронта сообщил коменданту Варшавской крепости: «По повелению верховного главнокомандующего вам предписывается учредить военно-полевой суд из штаб-офицеров для суждения подполковника Мясоедова» [82]. Через три дня прокурор Варшавской судебной палаты по приказанию все того же «верховного» велел выделить из общего производства дело по обвинению Мясоедова в государственной измене и передать его военно-полевому суду [83]. Состав будущего суда был тщательно продуман. Трех судей из пяти назначал штаб фронта, двух — командир Варшавской крепости. По закону председателем суда назначался старший по званию, а если оно было у всех судей одинаковым, то старший по выслуге лет. Когда оказалось, что председателем суда может стать не тот, кого намечали ранее, то полковник Батюшин, руководивший подбором судей, добился замены старшего из назначенных офицеров другим. Председателем суда стал заранее выделенный для этой должности подчиненный М. Д. Бонч-Бруевичу полковник Лукирский [84]. Поздно вечером 15 марта состав судей был утвержден, на следующий день они получили приказание явиться в Варшаву для участия в суде, назначенном на 18 марта. Не забыто было ничего, вплоть до мельчайших деталей заранее предрешенного приговора. Судьи еще находились на пути в Варшаву, а предусмотрительный начальник Варшавской крепости генерал Турбин уже спрашивал у генерала Гулевича, приводить приговор в исполнение сразу или ждать его утверждения верховным главнокомандующим, «принимая во внимание, что по делу подполковника Мясоедова приговор будет поставлен по отношению офицера и дворянина» [85]. В тот же день пришла телеграмма: можно повесить, не ожидая утверждения приговора «верховным» [86]. Заседание суда еще и не началось, а в его исходе уже никто не сомневался. Палач мог намыливать веревку…

Вечером 18 марта в большом зале Александровской цитадели начался суд. Были вызваны четыре свидетеля. Главный свидетель Колаковский на суд приглашен не был «за дальностью расстояния», хотя за две недели до этого его вызывали в ту же Варшаву на допрос. Среди собравшихся свидетелей вертелся следователь по особо важным делам при штабе верховного главнокомандующего. Он старательно «подготавливал» нужные суду показания. «Что ж вы хотите, господа — убеждал свидетелей следователь — чтобы он носил в кармане удостоверение в том, что действительно состоит ла германской службе? Нет, такие дела откровенно не делаются! Поверьте моему опыту, а у меня его более чем достаточно, что в этом деле имеются все признаки шпионства. Я хорошо его изучил и удостоверяю, что дело беспроигрышное» (!) [87].

В чем же конкретно обвинялся Мясоедов? Ему инкриминировалось следующее: по утверждению обвинения он, находясь на службе в жандармском корпусе до 26 сентября 1907 г. и с 27 сентября 1911 г. по 17 апреля 1912 г, «располагая по своему служебному положению секретными сведениями о наших вооруженных силах… войдя в сношения с агентами иностранных правительств, сообщал этим агентам для передачи их правительствам, и в том числе германскому», эти «самые секретные сведения» [8]. Ни одного факта, ни одного имени! Сообщал — и все! Мы помним, как до войны возникло подобное обвинение, как его проверяли в трех очень компетентных органах и как клеветники извинились перед Мясоедовым. Новым материалом для военно-полевого суда в данном случае явились очень сомнительные, противоречивые и абсолютно ничем не подтвержденные заявления Колаковского. Власти не только безоговорочно поверили им, но даже по собственной инициативе «раздвинули» время службы Мяеоедова у германского и других безымянных иностранных правительств: Колаковский говорил о пяти годах, в обвинения же не исключалось, что Мясоедов мог стать шпионом уже в кадетском корпусе. Пятерка судей единогласно признала виновность Мяеоедова. По законам Российской империи за шпионаж в мирное время полагалась бессрочная каторга. Он ее и получил по этому пункту обвинения [89].

Второй пункт обвинения касался его «шпионской» деятельности уже в военное время. Он состоял из трех подпунктов. Два из них были просто нелепы. Мясоедов обвинялся в том, что а) «через посредство не обнаруженных лиц… довел до сведения германских военных властей» данные о перемещении одного из русских корпусов и б) не сообщил в штаб собранные его помощником сведения «о том, какие именно германские войсковые части 14 февраля сего года (то есть за четыре дня до его ареста. — К. Ш.) находились в г. Мариамполе и его окрестностях» [90]. Оба обвинения были настолько надуманны, что вся пятерка единодушно написала против них: «не доказано». Третий подпункт обвинения выглядел не более убедительным. Мясоедову ставилось в вину, что он «добыл под вымышленным предлогом необходимости для исполнения возложенного служебного поручении составленную 19.01.1915 г. секретную справку о расположении войсковых частей, входивших в состав X армии» [91]. Эту злополучную справку с адресами Мясоедов, часто ездивший в штабы дивизии, преспокойно хранил у себя. Происхождение ее он объяснил на допросе так: «Я спросил штабс-капитана Новицкого (офицера штаба X армии. — К. Ш.), где и какие части находятся на крайнем правом фланге X армии. Эти сведения мне нужны были потому, что я получил командировку на правый фланг армии, где должен был представляться высшим начальникам частей. Новицкий сказал, что справится по этому вопросу, и после того дал Шуринову (также офицер штаба. — К. Ш.) для передачи мне упомянутый документ» [92]. Действительно, отобранный при обыске у Мясоедова документ представляет собой официальную справку, снабженную всеми необходимыми служебными подписями. На справке стоит резолюция: «Весьма секретно. Ротмистру Шуринову, для передачи подполковнику Мясоедову. Штабс-капитан Новицкий» [93]. Действовал ли штабс-капитан из любезности (о чем говорил Мясоедов), или он исполнял приказание обер-квартирмейстера фронта М. Д. Бонч-Бруевича и «добывал улики» — неизвестно.

В этом же подпункте обвинения Мясоедову ставилось в вину то, что он собирал сведения о расположении русских войск во время служебной командировки в деревню Дембову-Буду, куда он выехал якобы для того, чтобы «узнать о положении дел на передовых позициях, и, пользуясь своим служебным положением, собирал у офицеров штаба находящихся там дивизий сведения о расположении наших войск» [94]. Из этого обвинения можно было бы сделать вывод, допустим, о чрезмерном любопытстве Мясоедова, но никак не о шпионаже. Предоставим слово свидетелю Б. И. Бучинскому, выступавшему на суде с показаниями о том, что произошло в Дембове-Буде [95]. «Признаюсь, что здесь (в обвинении суда. — К. Ш.) я уже ничего не понял. Во-первых, тщательная слежка за Мясоедовым (до его кратковременного приезда в Дембову-Буду. — К. Ш.) не установила сношение его с подозрительными лицами, в противном случае это было бы указано в приговоре; во-вторых, немедленно после возвращения с позиций Мясоедов был арестован, следовательно, фактически ничего противнику не передавал; в-третьих, из моих показаний на суде явствовало (а больше никто из бывших в Дембове-Буде не опрашивался, и, очевидно, весь пункт составлен был на основании моих показаний), что Мясоедов расспрашивал не подробно, а весьма рассеянно, как простой любопытный. Не подлежит никакому сомнению, что «сведения», которые приобрел Мясоедов своими рассеянными вопросами, не давали бы немцам никакого представления о нашем расположении и силах, но, помимо того, под подобные обвинения опять-таки можно было бы с успехом подвести любого офицера русской или другой армии, явившегося на чужой участок и задававшего бы, вероятно, такие же вопросы» [96]. Итак, за хранение официального служебного документа и за вопросы (только за вопросы, а не за передачу немцам ответов на них!) типа: «А какая там рота? А какая это стреляет батарея?» — Мясоедов был обвинен четырьмя судьями. Один все же не признал его виновным. По этому пункту обвинения его приговорили к смертной казни через повешение [97].

Пожалуй, наиболее убедительно о сомнительности обвинений свидетельствует третий пункт. Мясоедов осенью 1914 г. попал в занятую русскими войсками часть Пруссии. Он немедля решил обзавестись «трофеями». В городе Йоганнесбурге Мясоедов взял из покинутого хозяином дома «картины, гравюры, стол, оконные занавески и др. предметы» [98]. Если бы лица, затеявшие «дело» Мясоедова, имели бесспорные доказательства его шпионской деятельности, им, разумеется, и в голову бы не пришло обвинять именитого жандармского подполковника в том, что он украл стол и занавески. Но они ничем не могли подтвердить правоту своих обвинений, и в качестве абсолютно бесспорного доказательства преступлений Мясоедова на суде фигурировали… украденные им оленьи рога [99]. Единственное, в чем признался Мясоедов во время следствия и на суде [100] — это в мародерстве. Правда, он тут же добавил, что и по этому пункту виновным себя не признает, ибо, во-первых, действовал с ведома вышестоящего начальства, а во-вторых, брал не он один — берут все [101]. Этот аргумент возымел свое действие на судей: вся пятерка единодушно написала: «Виновен, но заслуживает снисхождения» [102] и тут же столь единодушно приговорила его по этому пункту… к смертной казни через повешение [103]. Видимо, перед вынесением приговора обвинение смогло переубедить заколебавшихся было судей. Когда приговор был вынесен, Мясоедов кричал о своей невиновности, требовал фактов, уличающих его в шпионаже, слал телеграммы жене и дочери: «Клянусь, что невиновен, умоляй Сухомлиновых спасти, просить государя императора помиловать» [104]. Все было тщетно. За «шпиона» заступаться не хотел никто. Судьба Мясоедова была решена еще до суда. Начальник штаба ставки генерал Янушевич писал военному министру: «Надо бы постараться скорее, до праздников, покончить с мясоедовским делом для успокоения общественного мнения» [105], и близорукий Сухомлинов не возражал, полагая, что Мясоедов — это одно, а он, военный министр, — это другое. Вскоре ему пришлось убедиться, что это не так.

Вынесенный приговор надо было утвердить. На полученную еще в ходе суда телеграмму М. Д Бонч-Бруевича («Для доклада главнокомандующему прошу сообщить положение дела в полевом суде» [106]) послали ответ, что повесят Мясоедова через два часа после вынесения смертного приговора [107]. Между тем передача приговора по телеграфу должна была занять минимум четыре часа, а доставить подлинник приговора можно было лишь на другой день — 19 марта. Полковника Батюшина предупредили, что передачу приговора начнут лишь после того, как повесят Мясоедова [108]. Возражений не последовало. Таким образом, утверждение М. Д. Бонч-Бруевича о том, что «приговор полевого суда был конфирмирован генералом Рузским и там же, в Варшавской цитадели, приведен в исполнение» [109], страдает одной маленькой неточностью: исполнители так поторопились, что сначала повесили осужденного, а потом уже утвердили приговор.

Мы подошли к финалу трагической комедии. После вынесения приговора Мясоедова отвели в одиночную камеру. Он попросился в туалетную комнату, закрылся там, сломал пенсне и пытался перерезать себе сонную артерию. «Мы на руках отнесли его в камеру № 3, — писал и рапорте смотритель Алексеевского равелина, — где врачами Войцеховским и дежурным по местному лазарету… Мясоедову была оказана медицинская помощь» [110]. Предоставим слово врачу: «Я стал подавать Мясоедову медицинскую помощь, и через несколько минут Мясоедов стал отвечать вполне сознательно на все мои вопросы. Так как мне не хватало перевязочного материала, то я вызвал с таковым дежурного врача Алексеевского местного лазарета» [111]. «После подания медицинской помощи и совершения таинств исповеди и причастия, — доносил тюремщик, — приговор над Мясоедовым был приведен в исполнение» [112].

Если все рассказанное нами можно назвать разоблачением «иностранного агента» судом, хотя бы и военно-полевым, то что же тогда называется кровавым фарсом?

Но вдохновителей и организаторов дела Мясоедова не мучила совесть, как их не мучили и поиски истины. Верховный главнокомандующий Николай Николаевич мог теперь все свои неудачи и неудачи царизма в войне сваливать на шпиона Мясоедова и сотрудничавшего с ним Сухомлинова. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич сам связывал свое повышение по службе с успешной борьбой со шпионажем: «Через несколько дней в ставке стало известно, что я назначаюсь начальником штаба 6-й армии» [113]. В виде особой милости «верховный» на зависть офицерам ставки в течение нескольких минут прогуливался с ним под ручку [114].

Начальник контрразведки полковник Батюшин получил не в очередь генерала и с гордостью «надел новые штаны с красными лампасами [115]. А несколько позднее прокурор по делу бывшего военного министра В. А. Сухомлинова мог заявить: «Что они (Мясоедов и другие арестованные по его «делу». — К. Ш.) сделали, что найдено у них, на основании каких данных они были осуждены — мы этого не знаем и знать не можем» [116]. «Но мы знаем одно — продолжал он — их осудили, а кое-кого и повесили, а невинных людей суд не казнит. Значит, они шпионы, а стало быть, и Сухомлинов, связанный с ними, тоже шпион».

Мы проанализировали все, что нам удалось обнаружить в архивах и литературе по делу Мясоедова. Все, рассказанное нами, бесспорно, свидетельствует только об одном: мародера и охранника, контрабандиста и развратника власть имущим очень нужно было повесить как шпиона. А в полицейском государстве, именуемом царской Россией, «Личность против власти — ничто. Дисциплина внутри власти — все». Жандармский подполковник попал под колеса той самой машины, которой он с собачьей преданностью служил всю жизнь.

======================================================================

Примечания

[1] Ленин В. И. ПСС. Т. 4. стр. 403. Примечание.

[2] Самойло А. А. Две жизни. М, 1963, стр. 92, 166—167. Первые сведения о том, что в «деле» Мясоедова было немало подозрительного и шпионаж его, по меньшей мере, не доказан, в печати появились уже давно: в «Архиве русской революции» (Т. XIV. Берлин, 1924, стр. 132—147) опубликована статья «Суд над Мясоедовым (Впечатление очевидца)» Б. Б-аго. Автор, свидетель по делу Мясоедова Б. Бучинский, повторил основные мысли своей статьи в журнале «Военная быль» (№ 67. Париж. 1964, стр. 46—48). В «Современных списках» (Т. XXIV, Париж, 1925, стр. 268—285) опубликованы воспоминания О. О. Грузенберга «Бред войны». Автор их не сомневался в том, что весь процесс Мясоедова был результатом активного вмешательства военных властей.

[3] Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М, 1964, стр. 64.

[4] В образе Пиро, якобы укравшем восемьдесят тысяч охапок сена, А. Франс изобразил Дрейфуса и его дело.

[5] Франс А. Остров пингвинов. М, 1956, стр. 165—166.

[6] «История ВКП(б)». Краткий курс. М, 1938, стр. 167.

[7] Стоявшие на этой точке зрения авторы Д. Сейдаметов и Н. Шляпников пришли к вполне логичному выводу: «При его (Сухомлинова. — К. Ш.) помощи военное министерство России было наводнено шпионами и из органа руководящего и укрепляющего военную силу России превратилось в своеобразную шпионскую резиденцию, в орган, парализовавший боевую мощь русской армии» (Д. Сейдаметов, Н. Шляпников. Германо-австрийская разведка в царской России. М., 1939, стр. 13). Отсюда логически следует и вывод: в годы войны ни одна операция, проведенная немецким генеральным штабом, «…не имела по своим последствиям и десятой доли того колоссального урона, который нанесла боевой мощи царской России германо-австрийская разведка» (Там же, стр. 14).

[8] Покровский М. Н. Три совещания. // Вестник НКИД, 1919, № 1, стр. 17.

[9] Красный архив, 1924, № 7, стр. 42—43; Покровский М. Н. Указ. соч.

[10] Сейдаметов Д., Шляпников Н. Указ. соч., стр. 68.

[11] Там же, стр. 16.

[12] Грузенберг О. Указ. соч., стр. 269.

[13] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1. Послужной список С. Н. Мясоедова.

[14] Там же, д. 101. Письмо Мясоедова Столыпину от 1 сентября 1909 года.

[15] Там же, д. 160, л. 26. «Справка».

[16] Там же, л. 23. «Сведения о службе С. Н. Мясоедова».

[17] См. «Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1907 году в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства» (далее «Падение царского режима»). Т. III. Л., 1924, стр. 372. Показание С. Белецкого.

[18] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 101, л. 4.

[19] Там же, д. 66. Выписка из судебного дела 1907 года.

[20] Грузенберг О. Указ. соч., стр. 270.

[21] Там же, стр. 271.

[22] Там же, стр. 272.

[23] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 101, л. 27.

[24] Там же, л. 2.

[25] Там же.

[26] «Падение царского режима». Т. III, стр. 371.

[27] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1. Послужной список С. Н. Мясоедова.

[28] Грузенберг О. Указ. соч., стр. 272.

[29] Сейдаметов Д., Шляпников Н. Указ. соч., стр. 18.

[30] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 101, л. 6. Письмо от 1 сентября 1909 года.

[31] Там же, д. 66, л. 18.

[32] Там же. Послужной список С. Н. Мясоедова.

[33] Там же, д. 64, л. 4, 5.

[34] Там же, д. 66, л. 31. Письмо Мясоедова министру внутренних дел Н. А. Маклакову от 24 февраля 1913 года.

[35] Там же, л. 1. Письмо Маркова Сухомлинову от 16 марта 1912 года.

[36] «Падение царского режима». Т. VII. М.—Л., 1927, стр. 62. Показание в Чрезвычайной следственной комиссии Поливанова.

[37] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 144, л. 4. Показание Гучкова 19 августа 1917 года.

[38] Вечернее время. 13(26).04.1912.

[39] Новое время. 14(27).04.1912.

[40] Новое время. 17(30).04.1912.

[41] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 112, л. 439—440. Протокол поединка.

[42] См. Биржевые ведомости. 20.04 (З.05).1912, а также специальное «Экстренное прибавление» к выпуску № 12900 «Биржевых ведомостей» от 22.04.1912.

[43] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 64, л. 7. Письмо Сухомлинова Макарову от 12 апрели 1912 года.

[44] Там же. Послужной список С. Н. Мясоедова.

[45] Там же, л. 66, л. 16.

[46] Там же, л. 18—20. Письмо от 5 июня 1912 года.

[47] Там же, д. 112, л. 506. Письмо от 10 ноября 1912 года.

[48] Там же, д. 60, л. 31. Письмо Н. А. Маклакову от 24 февраля 1913 года.

[49] Там же, д. 145, л. 65. См. также л. 67: «Что он шпион, не было достаточных (?) данных».

[50] Там же, д. 66, л. 40—43. Справка начальника главного военно-судного управления.

[51] Новое время. 16(29).05.1912.

[52] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 68, л. 53. Письмо от 16 июня 1912 года.

[53] Там же, л. 8.

[54] Голос Москвы. 5(18).10.1912. «Земщина» и другие газеты перепечатали это сообщение в ноябре 1912 года.

[55] Речь. 10(23).10.1913. № 308.

[56] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 68, л. 13.

[57] Сухомлинов В. Великий князь Николай Николаевич. Берлин, 1925, стр. 53.

[58] Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч., стр. 61.

[59] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 66, л. 34.

[60] Там же, л. 35.

[61] Там же, д. 63, л. 4—6.

[62] Там же, л. 7.

[63] Там же.

[64] Там же, л. 11, 15.

[65] Там же, д. 159, л. 3.

[66] Там же, д. 113, л. 375, 380. Рапорт начальнику штаба X армии начальника Йоганнесбургского отряда от 20 января 1915 года.

[67] Там же, д. 104. Приказ по Варшавской Александровской цитадели № 1 от 16 марта 1915 г. об отдаче под суд Мясоедова.

[68] Там же, д. 160, л. 1—7. Допрос 17 декабря 1914 года.

[69] Там же, л. 12. Допрос 24 декабря 1914 года.

[70] Там же, л. 21.

[71] Там же, л. 15. Подлинник этого допроса в архиве нам обнаружить не удалось.

[72] Там же, л. 35. На втором допросе Колаковский показал, что видел до войны в журнале «Огонек» фотографию дуэли Мясоедова с Гучковым. Причина дуэли, по его словам, была ему неизвестна.

[73] Витте С. Ю. Воспоминания. Т. III. М., 1960, стр. 91.

[74] Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч., стр. 67.

[75] Лемке М. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920, стр. 514.

[76] Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч., стр. 63—64.

[77] Там же, стр. 64.

[78] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 104, л. 58—61. Подлинник обвинительного акта.

[79] Там же, л. 15. Немудрено, что подобное бездоказательное обвинение не могло быть включено в приговор.

[80] Там же, л. 273. Характер телеграммы, посланной жене, тоже говорит о надежде Мясоедова, что для него все кончится благополучно и на этот раз: «Уезжаю неожиданно в командировку. Пока писем не жди» (там же, л. 151).

[81] Сейдаметов Д., Шляпников Н. Указ. соч., стр. 53.

[82] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 104, л. 12. В литературе есть сведения, что это был уже второй военно-полевой суд над Мясоедовым. Смертный приговор первого военно-полевого суда не был утвержден командующим фронтом генералом Ивановым «ввиду разногласия судей» («Падение царского режима». Т. VII, стр. 385). Возможно, именно на этом деле верховный главнокомандующий наложил резолюцию: «Все равно повесить!» (см. Самойло А. А. Указ. соч., стр. 167). Найти в архивах сведения о том, что военно-полевой суд Мясоедова судил дважды, нам не удалось.

[83] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 104, л. 30.

[84] Там же, л. 20—22. Телефонограмма Батюшниа.

[85] Там же, л. 26. Телеграмма Турбина Гулевичу от 17 марта.

[86] Там же, л. 28.

[87] Б-аго Б. Указ. соч., стр. 140—141.

[88] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 104, л. 15.

[89] Там же, л. 60. Обвинительный акт.

[90] Там же, л. 15. На последнее обвинение Мясоедов возразил, что не хотел вводить в заблуждение штаб, послав еще не проверенные сведения.

[91] Там же.

[92] Там же, д. 160, л. 93—94. Показание Мясоедова на допросе 15 марта 1915 года.

[93] Там же, д. 113, л. 374.

[94] Там же, д. 104, л. 15.

[95] Капитан Б. И. Бучинский присутствовал в качестве свидетеля на суде над Мясоедовым (там же, л. 39. «Список свидетелей»). Свои впечатления о суде он опубликовал дважды: в «Архиве русской резолюции» (т. XIV. 1924, стр. 132—151) и в журнале «Военная быль» (1964, № 67, стр. 46—48).

[96] «Архив русской революции», т. XIV, стр. 145.

[97] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 104, л. 60.

[98] Там же, л. 16.

[99] Там же, л. 31.

[100] Журнал суда над Мясоедовым (там же, л. 45—57) написан так неразборчиво, с такими пропусками слов и обрывками фраз, что дешифровать можно только несколько строк. Если бы не было известно, что «в большом нетопленном зале было очень холодно и все судьи, подсудимый Мясоедов и все присутствовавшие сидели в шинелях» (Военная быль, 1961, № 67, стр. 47), а стало быть, у секретаря суда могли просто окоченеть руки, то можно было бы допустить только одно — журнал умышленно был написан так, чтобы никто ничего не мог прочесть.

[101] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 160, л. 91—93.

[102] Там же, л. 14. Мнение судей написано против пункта обвинения.

[103] Там же, л. 60. Обвинительный акт.

[104] Там же, л. 69, 70.

[105] Там же, д. 149, л. 149.

[106] Там же, л. 63.

[107] Там же, л. 64. Телеграмма коменданта Варшавской крепости генерала Турбина.

[108] Там же.

[109] Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч., стр. 65.

[110] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 104, л. 90.

[111] Там же, л. 96.

[112] Там же, л. 90.

[113] Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч., стр. 67.

[114] «И везет же вам, ваше превосходительство — расшаркиваясь, поздравил он (один из офицеров ставки. — К. Ш.) меня, намекая не столько на новое мое назначение, сколько на прогулку с великим князем» (там же, стр. 68).

[115] Там же, стр. 67.

[116] ЦГВИА, ф. 962, оп. 1, д. 149, л. 8. Речь прокурора 6 сентября 1917 года.

======================================================================

Опубликовано в журнале «Вопросы истории», 1967, № 4.

======================================================================

Корнелий Фёдорович Шацилло (1924—1998) — советский, затем российский историк, специалист по истории дореволюционного флота и истории либерализма в России, доктор исторических наук (1968), профессор.

Из семьи военнослужащего, потомок уральских казаков и сибирских ссыльнопоселенцев. В 1941 г. по окончании новосибирской школы пошел добровольцем на учебу в Тихоокеанское высшее военно-морское училище, получил офицерское звание. В составе экипажа подводной лодки принимал участие в боевых действиях на Дальнем Востоке, затем был командиром торпедного катера, звена катеров и танко-десантного судна на Черноморском флоте. В 1951 вышел в отставку в связи с тяжелой болезнью сердца.

В 1955 г. окончил исторический факультет МГУ, в 1958 г. — аспирантуру. Занимался исследовательской работой, популяризацией науки. В 1980—1990-х гг. — преподаватель в Историко-архивном институте. В 1990—1995 гг. — главный редактор журнала «История СССР» («Отечественная история»).

Автор более 200 работ. Основные труды: «Россия перед Первой мировой войной» (1974), «1905-й год» (1980), «Первая революция в России. 1905—1907 гг.» (1985), «Русский либерализм накануне революции 1905—1907 гг.» (1985), «Государство и монополии в военной промышленности России (конец XIX в. — 1914 г.)» (1992), «От Портсмутского мира к Первой мировой войне. Генералы и политика» (2000).

======================================================================

Приложение

Уильям Фуллер

Внутренний враг

Другие аресты

Пока работавшая на полном ходу фабрика слухов продолжала извергать все новые дикие россказни о причастности к преступлениям Мясоедова видных царских приближенных, сразу же вслед за арестом Сергея Николаевича [Мясоедова] были задержаны люди, имевшие с ним личные связи, пусть даже отдаленные. В ночь с 19 на 20 февраля [1915 г.] охранка устроила скоординированные рейды на квартиры друзей, родственников и знакомых Мясоедова в Петрограде, Вильне, Ковно, Либаве [a] и Одессе. Были обысканы сотни помещений и конфискованы десятки килограммов бумаг. Утром 20 февраля были задержаны Евгения Столбина и Нина Магеровская [b], притащившиеся домой после бурной ночи в цыганском таборе Шишкина; обе не успели даже снять вечерние платья [I]. Клару Мясоедову [c] забрали 24 февраля и тут же, по приказу командующего Северо-Западным фронтом, заключили в Варшавскую цитадель [II]. Барона О.О. Гротгуса, связанного с Мясоедовым через «Северо-западную русскую пароходную компанию» [d], арестовали в Петрограде, как и О.Г. Фрейната, отставного чиновника Министерства юстиции, члена совета директоров нескольких компаний, который лично был знаком с Мясоедовым и написал еще в 1908 году благоприятный отчет о деятельности эмиграционного бюро Фрейдбергов [e]. Франц Ригерт, муж Клариной сестры, был арестован в своем поместье, а зять Мясоедова Павел Гольдштейн — в своем виленском доме. Г.З. Беренд, германский подданный, владевший большой паровой мукомольней в Либаве, был схвачен в Вятке, куда его выслали в начале войны. Он тоже лично знал Мясоедова и в свое время обращался к нему с просьбой составить проект законодательного предложения об обложении налогом немецкого зерна, импортируемого в Финляндию. Г.А. Урбан был арестован потому, что много лет назад в Вержболово охотился вместе с Сергеем Николаевичем.

Практически все, кто был связан с «Северо-западной русской пароходной компанией» и кого полиция могла найти, оказались за решеткой. Борис Фрейдберг, в доме которого обыск был устроен 19 февраля, был в командировке. Узнав о случившемся, он поспешил в Петроград для консультаций с адвокатом О.О. Грузенбергом, тем самым, который в 1907 году вел перекрестный допрос Мясоедова в Виленском окружном суде. Когда Фрейдберг спросил совета адвоката, пуститься ли ему в бега или сдаться властям, Грузенберг ответил, что, будь он на его месте, то не стал бы прятаться, а искал правосудия, «чтобы перегрызть горло своим обвинителям» [III]. Под влиянием Грузенберга Борис 1 марта добровольно сдался либавской полиции. В свете того, что случилось впоследствии, Грузенберг никогда не мог простить себе того совета.

Вместе со многими другими арестованными по этому делу Борис был отправлен в Варшаву для допроса у особого судебного следователя Матвеева. Когда брат Бориса Давид и поверенный семьи А.И. Липшиц явились в администрацию варшавской тюрьмы, где содержался Борис, и предложили заплатить за предоставление ему улучшенного питания (что было тогда обычной практикой), они оба также были арестованы. В общей сложности к 24 апреля по делу Мясоедова за решеткой находилось тридцать человек [IV].

Однако конца арестам не было видно. К делу притянули проститутку Антонину Кедыс, владельца гостиницы Матеуша Микулиса, мастеров по рытью артезианских колодцев Шломо и Аарона Зальцманов, штабс-капитана П.А. Бенсона, ранее служившего в конторе русского военного атташе в Париже [f]. И.К. Карпов, управляющий привокзальным буфетом на станции Вержболово, был арестован потому, что в его заведении Мясоедов ел пироги с мясом, да еще они вместе охотились на уток. Виленский виноторговец Каплан был арестован за то, что продавал Мясоедову ром и коньяк, а некто по имени Прагер провинился в том, что когда-то делил гостиничный номер в Либаве с А.И. Липшицем [V]. По следам всех, кто как-либо был связан с Мясоедовым (или связан с теми, кто был с ним связан), шли с поразительной, тупоумной дотошностью. Арестовали учительницу музыки Изабеллу Кан и вдову Елену Боршневу — потому, что Кан до Магеровской делила квартиру со Столбиной, а Боршнева брала уроки у Кан [VI]. К лету подозрения пали на хозяйку пансиона «Боярин» в Петрограде Фредерику-Луизу Абрехт, у которой когда-то останавливался брат барона Гротгуса [VII].

Судьбы многих из этих людей военные власти решили в административном порядке. Столбину, например, выслали в Томск [VIII]. Но даже когда дела доводились до суда, доказательства зачастую были до смешного неосновательными. Чего стоят, например, обвинения, выдвинутые против отставного чиновника особых поручений Фрейната. Фрейнат входил в советы директоров Вальдгофской целлюлозной компании и русского отделения химического концерна «Шеринг» (предшественника современного «Schering-Plough»), двух фирм, в число акционеров которых входил целый ряд германских подданных. На «Вальдгофе» трудились в том числе немцы, причем некоторые из них, кого накануне войны отозвали в Пруссию, состояли резервистами германской армии. То обстоятельство, что «Вальдгоф» занимался производством целлюлозы, необходимого ингредиента для получения бездымного пороха, означало, конечно же, что на заводе немцы с помощью Фрейната пытались осуществить акты саботажа [IX]. Более того, Фрейнат был лично знаком с прусским офицером разведки Рихардом Скопником. Скопник, имевший репутацию знатока собак, в 1913 году выступал судьей на международной кинологической выставке в Петербурге, которую посетил Фрейнат. Скопник не проявлял никакого интереса к соревнованиям, пока не появились рабочие военные собаки, — он с воодушевлением следил за тем, как немецкие овчарки перетаскивают пулеметы на позиции и носят патронные ленты, и потом расспрашивал тренера животных, используя Фрейната в качестве переводчика [X]. Невинное объяснение всего этого — что Фрейнат был любителем овчарок и состоял председателем соответствующего отделения в обществе разведения собак — каким-то образом ускользнуло от внимания следователей.

Что касается Фрейдбергов, обвинители, похоже, решили, что «Северо-западная русская пароходная компания» была prima facie [g] ареной шпионажа, несмотря на сведения, представленные ковенской и курляндской жандармериями, о том, что Фрейдберга — почтенные бизнесмены, неоднократно и безосновательно становившиеся мишенью наветов своих конкурентов. Капитан Дмитриев из Курляндского жандармского управления даже назвал имя одного из тех, кто особенно усердствовал в оговоре Фрейдбергов, — некоего Бруштейна [h], бывшего их сотрудника, уволенного за бесчестное поведение [XI].

В Копенгагене третий из братьев Фрейдберг, Самуил, тем временем пытался сделать то единственное, что, казалось, могло повлиять на ход разбирательства дел его братьев. Вскоре после ареста Бориса в начале марта Самуил телеграфировал в пароходство «Кунард» в Ливерпуле, умоляя руководство фирмы (агентом которой в Либаве он был многие годы) связаться с британским Министерством иностранных дел и попросить заступиться за его брата. 6 (19) марта глава «Кунарда» сэр Альфред Бут явился в Уайтхолл именно с этой целью. В памятной записке беседы, составленной для британского министра иностранных дел, сэр Эдвард Грей указывал, что

Компания [«Кунард». — У.Ф.] очень высоко оценивает деятельность своего агента и ручается за его деловые качества и преданность британским интересам. Его брат, находящийся под арестом, также известен лично главе пассажирского отдела Компании, который отзывается о нем столь же хорошо. Компания уверена, что произошла ошибка, поскольку оба брата, хотя и российские подданные, всегда были исключительно преданы интересам Британии и настроены против Германии [XII].

Мнение Бута имело достаточный вес, чтобы произвести впечатление на британское Министерство иностранных дел, которое поручило британскому послу в России сэру Джорджу Бьюкенену заняться этим делом. Злобный ответ Бьюкенена от 27 марта, красноречиво его характеризующий, мы приводим целиком:

Фрейдберг был арестован потому, что состоял в деловых отношениях с жандармским полковником, которого вместе с еще сорока лицами обвиняют в передаче секретных военных сведений, позволивших врагу нанести серьезный урон русской армии во время последних операций в Восточной Пруссии. Мне всегда трудно заступаться за российского подданного, даже если он представляет важные британские интересы, и в особенности когда, как в настоящем случае, считается, что данное лицо замешано в очень серьезном случае шпионажа. Если отношения Фрейдберга с полковником носили чисто деловой характер (надеюсь, что так оно и было, хотя не могу поручиться), его несомненно скоро освободят.

В последние несколько месяцев мне приходилось столь часто выступать от лица британских граждан или британских фирм, что я опасаюсь, будут ли в будущем мои выступления приниматься с тем же вниманием, если я выскажусь по делу, подобному делу Фрейдберга [XIII].

Это послание, свидетельствовавшее, помимо прочего, о потрясающей неосведомленности его автора относительно того, что творилось в воюющей России («его несомненно скоро освободят»), не оставляло никаких сомнений в том, что Бьюкенен и пальцем не пошевелит, чтобы помочь Фрейдбергу, как бы ни беспокоился «Кунард». В последнем абзаце своего письма он, по сути, пригрозил Министерству иностранных дел, чтобы на него не давили с этим делом.

Суды

Несмотря на то, что после нескольких месяцев расследований Матвееву и его команде удалось собрать только смутные и косвенные показания против большей части осужденных, высшие военные власти, очевидно, решили сделать их дела показательными. Чтобы каждый получил в точности заслуженное наказание, конечно, необходим был суд. 11 июня генерал Гулевич телеграфировал в Варшаву, что [главнокомандующий] Николай Николаевич приказал рассмотреть дела Фрейдбергов и еще двенадцати подсудимых военно-полевым судом.

Первое заседание суда состоялось 15 июня, уже через два дня был вынесен приговор. Борис Фрейдберг объявлялся виновным в заговоре для совершения шпионажа в пользу Австрии и Германии до 1914 года и в реальном осуществлении этого замысла впоследствии. Шломо и Аарон Зальцманы, как оказалось, снабжали немцев секретными сведениями об укреплениях в Гродно и были признаны виновными в шпионаже. Давид Фрейдберг, Матеуш Микулис и Франц Ригерт обвинялись в заговоре для совершения шпионажа, однако суд признал их невиновными в реальном его осуществлении, тогда как Клара Мясоедова, Фрид, Фальк [i], Гротгус, Урбан, Беренд, Липшиц и Фрейнат были объявлены невиновными как в шпионаже, так и в заговоре. Давид Фрейдберг, Микулис и Ригерт были приговорены к каторжным работам. Борис Фрейдберг и братья Зальцман осуждены к повешению [XIV].

В тот самый день, 17 июня, жена Бориса, Мина, отправила слезную просьбу в Ставку, умоляя Николая Николаевича о милосердии: «несчастная жена и мать троих малолетних детей припадает к стопам Ваш. Импер. Высоч. с горячей мольбой пожалеть ее и детей». Борис, говорила она, пал жертвой «роковой ошибки». Он просто не мог быть шпионом, ибо как управляющий «Северо-западной русской пароходной компанией» он «вел ожесточенную борьбу с германскими пароходными обществами» [XV]. Но Мина опоздала. Когда ее телеграмма пришла в Ставку, Борис был уже мертв. Вместе с Шломо и Аароном Зальцманами он был повешен ранним утром 18 июня. Второе послание Мины великому князю, в котором она просила выдать ей тело мужа, было, если это можно себе представить, еще более душераздирающим. Поскольку ее муж перешел в лютеранство, она желала похоронить его на лютеранском кладбище, чтобы «сохранить для детей память об отце, приводя их на его могилу» [XVI]. Но Ставка отказала даже в этой скромной просьбе и приказала перехватывать письма тех, кто оставался в заключении, в том числе Давида Фрейдберга, который обращался к Самуилу с просьбой позаботиться о его жене и добавлял: «Я завидую Борису, его страдания уже закончились, мои только теперь начнутся» [XVII].

Непомерную жестокость Ставки можно объяснить (но не оправдать) той яростью, которую вызвала в военной среде «мягкость» приговоров, вынесенных в Варшаве в июне этого года. Генерал А.А. Гулевич, теперь уже начальник штаба Юго-Западного фронта, продолжал исполнять роль палача на службе у великого князя. По приказу последнего он разразился жестким письмом в адрес генерал-лейтенанта Александра Трубина, коменданта Варшавской цитадели. Николай Николаевич, сообщал Гулевич Трубину, крайне недоволен. Почему допустили столько оправдательных вердиктов? Может быть, военно-полевой суд недостаточно компетентен для своей работы? Или же члены суда и сам Трубин (который, между прочим, подписывал все приговоры) поддались неуместной жалости?

Ответ Трубина представляет собой весьма интересный документ. Он защищал работу полевого суда, рассматривавшего дело братьев Фрейдбергов, упирая на то, что «судом проявлено было напряженнейшее старание определить хотя бы даже косвенными уликами виновность каждого подсудимого». Однако невозможно было установить виновность всех подсудимых. Трубин не пропустил ни одного заседания и, выслушав приговор, «по совести не мог найти ни одного мотива, чтобы приговор этот не утвердить». Ни суд, ни комендант не испытывали жалости к подсудимым. «Будь среди них даже сын мой, рука моя не дрогнула бы подписать ему смертный приговор, лишь бы его виновность была суду и мне доказана». Не мог бы Гулевич любезно переслать копию этого письма начальнику штаба великого князя? «Порицание, тем более его Императорского Высочества, нашего обожаемого верховного главнокомандующего, является для меня, не чувствующего за собой вины, безмерно тяжелым испытанием» [XVIII].

Но Ставка — ни великий князь, ни его начальник штаба Янушкевич — похоже, не имели никакой нужды ни в апологии Трубина, ни, как выясняется, в самой букве закона. Уже был выпущен приказ, запрещающий оправдание кого бы то ни было из задержанных по этому делу. Всех их, в добавление к тем троим, которых приговорили к каторге, следовало перевезти в Вильну, где снова судить, на этот раз Двинским военно-окружным судом, который в то время там располагался. В письме юридического отдела Ставки генералу Толубаеву, главе этого суда, пояснялось, что великий князь считает законно подтвержденными только те приговоры, которые были вынесены казненным. Толубаеву ни под каким видом не разрешалось допускать к делу гражданских адвокатов [XIX].

Двинский суд рассмотрел дела всех двенадцати обвиняемых за закрытыми дверями в период с 8 до 12 июля. Приговор, зачитанный 14 июля, явно больше соответствовал желаниям Ставки. Суд объявил Клару Мясоедову, Фалька, Фрейната, Давида Фрейдберга, Гротгуса и Ригерта виновными в участии в заговоре (до войны), «поставившем целью своей деятельности способствование правительствам Германии и Австрии в их враждебных против России планах путем собирания и доставления этим правительствам сведений о составе и численности военных сил России, их расположении, перемещениях, вооружении и вообще всех других сведений, дающих возможность судить о степени боевой готовности русской армии». Все обвиняемые, «действуя заведомо сообща», собирали информацию и передавали ее в Вену и Берлин. Кроме того, Гротгус, Фрейдберг, Фальк и Ригерт были обвинены в том, что продолжали свою заговорщическую и шпионскую деятельность в интересах врага и после начала войны — тогда как Фрейнат, Мясоедова и Микулис были по этому пункту оправданы. О Микулисе, кроме того, было объявлено, что он совершал самостоятельные акты шпионажа для Германии во время войны. Учитывая старательное игнорирование судом доказательств и здравого смысла, можно только удивляться, что Фрид, Урбан, Беренд и Липшиц были-таки признаны невиновными [XX].

Гротгус, Давид Фрейдберг, Фальк, Ригерт, Микулис и Клара Мясоедова были приговорены к смерти, а Фрейнат — к восьми годам каторги. Генерал М.В. Алексеев, в то время командующий Северо-Западным фронтом, утвердил приговоры с двумя уточнениями. Вероятно, из рыцарства сочтя неловким вешать даму, он изменил приговор Кларе на административную ссылку. Барон Гротгус также выиграл от этого акта милосердия — теперь его ждала не веревка, а пожизненная каторга.

Фрейнат и Гротгус были отправлены в каторжные тюрьмы Орла и Ярославля соответственно, где на них надели тяжелые ножные кандалы, которые они были осуждены носить до конца срока. А Кларе Мясоедовой скоро суждено было отправиться в печальный путь к месту своего изгнания — в Томск, где, по иронии судьбы, уже находилась любовница ее мужа Евгения Столбина.

Но палач не остался без работы. Вечером 26 июля тюремная стража вывела Давида Фрейдберга, Роберта Фалька, Матеуша Микулиса и Франца Ригерта из их камер во двор виленского исправительного учреждения. Через несколько минут все четверо болтались в петлях. Поскольку по меньшей мере трое из этих несчастных были совершенно невиновны, руки практически всех военных, составлявших верхушку Ставки, были запятнаны кровью невинных жертв.

Почему именно Мясоедов?

[…] обвинение Мясоедова оказалось особенно на руку Ставке, поскольку, фокусируя общественное внимание на теме предательства, оно отвлекало его от пороков верховного командования. На кону стояли репутация и карьера не одного Николая Николаевича. Вспомним, кто из высокопоставленных военных принимал непосредственное участие в деле Мясоедова. Все они были так или иначе связаны с Мазурским крахом русской армии [j] — следовательно, клевета на Мясоедова была им лично выгодна. Генерал В.Н. Рузский, отдавший приказ об аресте Мясоедова, во время Мазурского сражения командовал Северо-Западным фронтом. Начальник его штаба генерал А.А. Гулевич фактически руководил из Седльце всем ходом следствия. Генерал М.Д. Бонч-Бруевич и полковник Н.С. Батюшин состояли соответственно генерал-квартирмейстером и шефом разведки Северо-Западного фронта. Занимая эти посты, они технически были ответственны за несвоевременное получение тактических разведывательных сведений о передвижениях германских войск и, следовательно, были отчасти виновны в уничтожении 20-го корпуса. Именно эти люди возглавили следствие над Мясоедовым, а Бонч- Бруевич лично отобрал судей для военно-полевого суда [XXI].

Однако из того обстоятельства, что все названные высокопоставленные военные приложили руку к поражению русской армии при Августове и, следовательно, были заинтересованы в том, чтобы списать эту катастрофу на шпионские происки, вовсе не следует, что они сознательно сговорились принести в жертву жизнь невинного человека. Впрочем, другие их действия, например грубое вмешательство в судебный процесс, подкрепляют это предположение. Николай Николаевич, как мы знаем, изъял дело Мясоедова из ведения обычного военного судопроизводства и передал его военно-полевому суду, очевидно, ради более быстрого и предсказуемого решения. Суд был старательно подготовлен и разыгран как по нотам, для чего выхолащивалась доступная судьям информация. Так, подполковник Павел Ширинов, сослуживец Мясоедова по штабу 10-й армии, в показаниях, данных им 8 марта 1915 года, высоко оценил мужество Сергея Николаевича и его преданность отечеству, а также сообщил, что «Адреса 19 января» [k] входили в число документов, которые легко мог получить в рамках своих служебных обязанностей всякий офицер разведки. Ставка не просто отозвала показания Ширинова, но приказала подвергнуть его административному наказанию. По приказу Янушкевича Ширинов был тут же уволен из рядов регулярной армии и переведен в резерв [XXII]. Весьма красноречиво также мартовское 1915 года письмо Янушкевича военному министру Сухомлинову, в котором первый, утверждая, что нимало не сомневается в «позорной измене» Мясоедова, тут же пояснял, что было бы в высшей степени желательно, чтобы судебное дело было «ликвидировано окончательно» в ближайшие день-два, «для успокоения общественного мнения до [пасхальных] праздников» [XXIII]. После казни Мясоедова Янушкевич написал Гулевичу гневное письмо, в котором отчитал его за то, что военно-полевой суд признал Мясоедова невиновным в шпионаже в военное время. Янушкевич утверждал, что предварительное военное расследование полностью подтвердило это обвинение (на самом деле — вовсе нет), что эта информация была включена в материалы судопроизводства и это обязывало судей признать его виновным по данному пункту. Но поскольку они увильнули от исполнения долга, Янушкевич объявил их «непригодность в участии в заседаниях военно-полевого суда по делам особой важности» и потребовал в дальнейшем не допускать их к такого рода делам [XXIV].

Ставка, впрочем, осознавала всю слабость своей аргументации в деле бывшего жандарма — дабы усилить ее (по крайней мере, на бумаге), Матвеев с командой сыщиков на протяжении 1916 года тщетно занимались поиском несуществующих свидетельств якобы совершенных Сергеем Николаевичем преступлений. Получается, что собственно расследование дела Мясоедова началось после того, как он был казнен. Мертвое тело уже лежало в земле, а Ставка продолжала манипулировать судом в аналогичных делах о предательстве. Накануне первых заседаний по делу «соучастников» преступлений Мясоедова юридическим отделом Ставки была изготовлена нота, заранее сообщающая военно-полевым судам то решение, которое им следует принять. До сведения судей доводилось, что Фрейдбергов, Зальцманов, Фалька, Микулиса и Ригерта нельзя оправдывать по обвинению в шпионаже «ни в коем случае». И, напротив, Израиль Фрид и Клара Мясоедова «могут быть оправданы (не обязательно их нужно оправдать)» [XXV].

И, наконец, расскажем одну любопытнейшую историю, связанную с мотивом заговора военных против Мясоедова, которую, однако, совершенно невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. В начале 1930-х годов А.А. Самойло, бывший офицер императорской разведки, занимал кафедру в Московском гидрометеорологическом институте. Узнав о том, что брата Сергея Николаевича, Николая, собираются назначить преподавателем, он тут же разразился протестующим письмом, адресованным директору института: брат печально известного предателя (пусть даже предателя царского режима) никак не может быть наставником советской молодежи. После этого Николай нанес Самойло визит и умолял его отозвать свои возражения: брат, клялся он, был невиновен. Николай утверждал, что однажды ему на глаза попался рапорт, написанный в марте 1915 года военным прокурором, который полностью оправдывал Сергея. Он также уверял, что под этим документом великий князь Николай Николаевич начертал слова: «А все-таки повесить» [XXVI]. Если этот документ когда-либо существовал, то, вероятно, был утрачен, во всяком случае, в архивах его обнаружить не удалось.

И, наконец, пора обратиться к доводам здравого смысла. Если генералы Ставки в самом деле считали Мясоедова супер-шпионом, почему они расследовали его дело в такой спешке? Почему организовали казнь со столь необычайной быстротой? Будь великий князь Николай Николаевич, Янушкевич и Гулевич в самом деле уверены в предательстве полковника, эти действия были бы необъяснимы. Логика подсказывала не тащить Мясоедова на виселицу, а, напротив, сохранять ему жизнь до тех пор, пока он не выдаст все сведения до последнего — все даты, все имена, все подробности, — связанные с его шпионскими занятиями и с завербовавшими и курировавшими его немцами. Можно было бы посулами смягчения приговора побудить его к сотрудничеству со следствием. Ни в коем случае нельзя было расправляться с Мясоедовым, не выжав его предварительно досуха.

На мой взгляд, очень велика вероятность того, что высшие представители военной власти в Ставке организовали обвинение Мясоедова, зная, что против него нет никаких доказательств, однако нельзя полностью исключить того, что среди тех, кто взял на себя в отношении Мясоедова роль Немезиды, были и те, кто слепо и непоколебимо верил в его вероломную измену, независимо от того, подтверждалась она доказательствами или нет.

[…]

Другие судебные дела

[После отставки военного министра Сухомлинова в 1915 г. аресту были подвергнуты еще несколько людей, чья деятельность так или иначе увязывалась с Мясоедовым]. Вечером 18 июля в своем номере в петроградской гостинице «Астория» была арестована Анна Гошкевич. Вскоре за ней в тюрьму отправились ее бывший муж, Николай Гошкевич, его агент в артиллерийском ведомстве полковник В.Г. Иванов; жена Иванова; бывший любовник Анны Максим Веллер и номинальный биограф Сухомлинова В.Д. Думбадзе.

[…] Анна Гошкевич как-то раз ехала в одном купе с Мясоедовым в поезде Варшава—Петроград — это оказалось достаточным основанием для ареста; у Николая Гошкевича при обыске был найден экземпляр секретного «Перечня важнейших мероприятий военного ведомства с 1909 года по 20 февраля 1914 года»; Иванов же был связан с Гошкевичем. Думбадзе (или, точнее, работавшие за него писатели-«негры») использовал «Перечень» при работе над биографией военного министра [Сухомлинова]; Веллер был знаком как с Ивановыми и Гошкевичами, так и с Думбадзе [XXVII]. Немалую роль сыграло и то, что на Думбадзе и Веллера были получены анонимные письма, посланные князем Андрониковым, где их обвиняли в участии в мясоедовском шпионском заговоре [XXVIII].

Дела Гошкевичей, Ивановых, Веллера и Думбадзе были переданы в ведение военной юрисдикции Юго-Западного фронта. Всех их обвиняли в том, что, начиная с 1909 года, они осуществляли шпионскую деятельность в пользу Германии и Австро-Венгрии. 21 февраля 1916 года военно-полевой суд в Бердичеве обнародовал результаты своей работы: обе находившиеся под судом дамы, Анна Гошкевич и Нина Иванова, были оправданы, четверых же мужчин признали виновными по всем пунктам обвинения. Иванов, Веллер и Думбадзе приговаривались к смерти через повешение, Гошкевич — к четырем годам каторги [XXIX]. Суд полностью удовлетворил требования прокурора.

Однако судьи присовокупили к своему решению любопытное дополнение, свидетельствующее о том, что ничтожность представленных в ходе рассмотрения дела доказательств их сильно смущала. Суд просил пересмотреть все четыре приговора ввиду «смягчающих обстоятельств», заявляя, что Веллер, Думбадзе и Иванов с начала войны оказывали ценные услуги российскому государству и армии, а Гошкевич совершил свои преступления под влияниям других, из-за свойственной ему слабости характера. Командующий Северо-Западным фронтом, в чьи обязанности входило визирование приговоров военного суда, отметил здесь очевидные противоречия: как мог суд признать обвиняемых виновными в шпионаже в военное время, в одном из самых тяжелых преступлений, и при этом одобрительно отозваться о деятельности по крайней мере троих из них в годы войны? Единственно возможное объяснение заключается в том, что члены суда вовсе не были «твердо убеждены» в виновности осужденных, то есть недостаточно глубоко проработали материалы дела. В результате Северо-Западный фронт отклонил просьбу военно-полевого суда о смягчении наказания и оставил приговор в силе [XXX].

Родственники осужденных «шпионов» предприняли все возможное, чтобы вымолить милость для своих близких. Отец Николая Гошкевича, провинциальный доктор, просил находившийся в Бердичеве штаб освободить его сына от тягот каторги ради его собственных сорока лет беспорочной службы, в том числе в армейских медицинских частях во время русско-турецкой и русско-японской войн [XXXI]. Однако власть осталась глуха к этой и подобным ей мольбам. Родственники Веллера и Думбадзе пытались даже привлечь к своему делу внимание самой императорской семьи. По свидетельству секретаря Распутина Арона Симановича, они целой делегацией пришли на встречу с самозваным старцем и настойчиво уговаривали его заступиться за осужденных узников перед царем. Если верить Симановичу (не всегда надежному свидетелю), Распутин согласился помочь и сумел убедить Николая II проявить милосердие ко всем четверым [XXXII]. То ли благодаря вмешательству Распутина, то ли по каким-то иным причинам, но в начале марта император смягчил все бердичевские приговоры: Думбадзе казнь была заменена десятью годами принудительного труда; Иванов и Веллер приговаривались к ссылке в Сибирь; а Николай Гошкевич отделался шестнадцатью месяцами тюрьмы [XXXIII].

======================================================================

Примечания

[I] РГВИА. Ф. 801. Оп. 28. Д. 168. Л. 61 (Список арестованных лиц, 19 февраля 1915 г.).

[II] Там же. Л. 9 (Приказ петроградского градоначальника, 24 февраля 1915 г.).

[III] Грузенберг О.О. Вчера. Воспоминания. Париж, 1938. С. 60—61.

[IV] РГВИА Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 87 (Список арестованных лиц, 24 апреля 1915 г.).

[V] Там же. Л. 264, 291 (Письмо помощника прокурора Варшавы в Ставку, апрель 1915 г.).

[VI] Фрейнат О.Г. Правда о деле Мясоедова и др. по официальным документам и личным воспоминаниям. Вильно, 1918. С. 49.

[VII] РГВИА Ф. 801. Оп. 28. Д. 172. Л. 88 (Меморандум контрразведки, 19 июня 1915 г.).

[VIII] Там же. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 219 (Помощник прокурора Варшавы — Ставке, 5 февраля 1916 г.).

[IX] Там же. Ф. 801. Оп. 28. Д. 164. Л. 306 (Начальник контрразведки Генерального штаба — штабу Северо-Западного фронта, 16 марта 1915 г.).

[X] Там же. Ф. 962. Оп. 2. Д. 160. Л. 50—51 (Донесение И.П. Васильева).

[XI] Там же. Ф. 801. Оп. 28. Д. 168. Л. 35,63 (Помощник начальника жандармского управления, Курляндия — помощнику начальника жандармского управления, Ковно, 20 февраля 1915 г.).

[XII] PRO. FO. Russian Correspondence 371. Vol. 2444. № 3396. P. 232.

[XIII] Там же. P. 236.

[XIV] РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 154—156 (Приговоры полевого суда, 17 июня 1915 г.).

[XV] Там же. Л. 149 (Телеграмма Николаю Николаевичу).

[XVI] Там же. Л. 146 (Телеграмма от 20 июня 1915 г.).

[XVII] Там же. Ф. 962. Оп. 2. Д. 112. Л. 170 (Письмо от 18 июня 1915 г.).

[XVIII] Там же. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 140 (Трубин — Гулевичу, 25 июня 1915 г.).

[XIX] Фрейнат О.Г. Правда о деле Мясоедова. С. 100.

[XX] Там же. С. 113—115. Цит. на с. 113.

[XXI] РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 104. Л. 22 (Телеграмма Бонч-Бруевича, 15 марта 1915 г.).

[XXII] Там же. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 346—347, 352, 365.

[XXIII] Переписка В.А. Сухомлинова с Н.Н. Янушкевичем // Красный архив. 1923. № 3. С. 44.

[XXIV] РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1073. Л. 81 (Янушкевич Гулевичу, 4 апреля 1925 г.).

[XXV] Там же. Л. 157—158 (Замечание по поводу обвиняемых).

[XXVI] Самойло А.С. Две жизни. Л., 1963. С. 167.

[XXVII] РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 48. Л. 143—146.

[XXVIII] Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М., 1991. С. 76.

[XXIX] РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 167. Л. 104 (Командующий Юго-Западным фронтом — Ставке, февраль 1916 г.).

[XXX] Там же.

[XXXI] Там же. Л. 157.

[XXXII] Симонович А. Распутин и евреи. С. 76—77.

[XXXII] РГВИА. Ф. 962. Оп. 2. Д. 167. Л. 163 (Командующий Юго-Западным фронтом — В.В. Фредериксу, 8 марта 1916 г.).

======================================================================

Комментарии

[a] Ныне Лиепая.

[b] Столбина была любовницей Мясоедова. Вместе с Магеровской они жили куртизанками при офицерах петербургского гарнизона.

[c] Жена Мясоедова.

[d] Созданная в 1908 г. транспортная фирма братьев Фрейдбергов. Мясоедов в ней числился председателем совета директоров и занимался улаживанием трений с властями.

[e] См. комментарий [d].

[f] Кедыс, находясь в начале 1915 г. в гродненской тюрьме по подозрению в краже, сообщила сокамернице, что передавала немецким солдатам сведения о передвижениях и дислокации российских войск. По доносу сокамерницы против нее было начато следствие. В ходе него она заявила, что Шломо и Аарон Зальцманы снабдили ее фотографиями и планами фортификационных укреплений в Гродно для передачи немецкой секретной службе. Она также сообщила, что одним из ее кураторов на российской стороне границы был Франц Ригерт, отправлявший ее с пачкой разведывательных материалов к Матеушу Микулису, которые тот, в свою очередь, должен был передать немцам. Все названные ею были арестованы; Ригерт к этому времени уже находился в тюрьме (помимо прочего, он был зятем Мясоедова). Кроме показаний Кедыс, были и другие доказательства их вины, но очень ненадежные и косвенные. Сама Кедыс повесилась в ходе следствия. Бенсон получал крупные суммы из Германии, происхождение которых он не смог объяснить, а также имел связи с людьми, возможно причастными к австрийскому и германскому шпионажу. Хотя следствием его вина не была достоверно доказана, Бенсон получил каторжные работы.

[g] На первый взгляд (лат.).

[h] Скорее всего, речь идет о купце Бурштейне, чьи лживые доносы 1915 и 1916 гг. на Парвуса, Ганецкого и Козловского были использованы в 1917 г. российской контрразведкой, правительством и прокуратурой при попытке сфабриковать дело против большевиков.

[i] Фрид и Фальк являлись компаньонами Фрейдбергов и Мясоедова по транспортной фирме, на основании чего и были арестованы.

[j] Поражение российской 10-й армии в феврале 1915 г. в Мазурии (Восточная Пруссия) у города Августов. В результате его попал в окружение и сдался 20-й корпус 10-й армии.

[k] Список диспозиций левого фланга 10-й армии в районе Немана. Найденный у Мясоедова список был использован для обвинения его в передаче немцам важнейших сведений об армии, якобы благодаря чему российские части и потерпели поражение в феврале 1915 г. Суд оправдал Мясоедова по этому пункту.

======================================================================

Фрагменты из книги: Фуллер У. Внутренний враг. Шпиономания и закат императорской России. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Авторизованный перевод с английского М. Маликовой.

Комментарии Романа Водченко.

===============================================================================

Число просмотров поста: 71

===============================================================================

Нам нужна поддержка наших читателей.

Если вы ознакомились с содержанием данной страницы, значит вас чем-то заинтересовал сайт "Красная Пенза". Сайт поддерживается Никитушкиным Андреем на собственные средства безработного инвалида III группы. Если вы готовы поддержать финансово проект, пусть даже анонимно, то можете воспользоваться следующей информацией для помощи в оплате размещения сайта (хостинга) в сети Интернет:
* номер российской банковской рублёвой карты - 2202 2008 6427 3097. Средства можно перевести на карту с помощью банкомата любого банка или, например, с помощью "Сбербанк Онлайн".
* BTC(Bitcoin) 1LMUiKrmQa5uVCuEXbcWx2xrPjBLtCwWSa
* ETH(Etherium) 0x7068dC6c1296872AdBac74eE646E6d94595f2e00
* BCH(BitcoinCash) qzrl2ffe4l8k0efe0zaysls48zx83udhfv9rk9phax
* XLM(Tellar) GBHJ33CWEO2I4UFRBPPSHZC6M7KP5RMDVVFG5EURSO6GRIUM3XV2C4TK

Если вам будет необходима квитанция об использовании перечисленных вами средств на оплату размещения сайта "Красная Пенза" в сети интернет (хостинга), то она вам будет предоставлена по первому требованию. Всем откликнувшимся товарищам заранее спасибо за помощь!

 

С большевистским приветом из Пензенской области!

===============================================================================

Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.