Встречи

 сталинизм  история  СССР  память  Stalinism  history  USSR  memory

Виктор Боруля
 

В начале 1957 г. Госэнергоиздат пригласил меня для редактирования сборника «В.И. Ленин. Об электрификации». Особого энтузиазма, признаюсь, это предложение не вызвало — были свои творческие планы. И все же я согласился, ибо составителями этого сборника были люди, безусловно, интересные: Лидия Александровна Фотиева — секретарь Ленина и Совнаркома и Владимир Юрьевич Стеклов, недавно вернувшийся из заключения, — сын первого редактора «Известий», репрессированного в конце 30-х гг. и расстрелянного в 1941 г.

Вскоре работа моя вышла далеко за пределы чисто редакторских обязанностей: я «прочесывал» сочинения В.И. Ленина, ленинские сборники, другие работы, «вылавливая» все, что так или иначе затрагивало проблемы электрификации. С помощью Лидии Александровны я был допущен в Партархив Института марксизма-ленинизма.

Все мы (и по нескольку раз) изучали фундаментальные работы Ленина, здесь же, в Партархиве, я читал письма, записки, телеграммы и телефонограммы. У меня появилось ощущение, что я общаюсь с Лениным, вижу его живым, темпераментным, добрым и заботливым, насмешливым, гневным и бескомпромиссным. Как он был не похож на тот стереотип, который сложился у меня под влиянием многих и многих прежних публикаций!

Спустя несколько месяцев после начала работы над сборником, когда стало очевидным, что значительное количество ленинских писем, записок адресовано председателю Комиссии ГОЭЛРО, а затем председателю Госплана страны Г.М. Кржижановскому, В.Ю. Стеклов, давно и хорошо знавший Глеба Максимилиановича, решил «поспрошать», нет ли чего неопубликованного в его личном архиве. Созвонившись, мы поехали на улицу Полины Осипенко (бывшие Садовники) в дом 30. На втором этаже маленького особнячка встретил нас сухонький, небольшого роста старичок (восемь с половиной десятков лет). Голова прикрыта черной «академической» шапочкой. Седая бородка клинышком делала его худощавое лицо еще более узким. Под белыми лохматыми бровями молодо светились живые глаза, на губах — приветливая улыбка. Он радушно усадил нас в кресла, сам же сел на стул. Разговор, естественно, зашел о Владимире Ильиче, которого Кржижановский боготворил. Отдав дань вежливости, вечно куда-то спешивший и оттого ерзавший Стеклов довольно бесцеремонно перебил рассказчика:

— Глеб Максимилианович, у вас не осталось никаких писем или записок Ленина, которые не были опубликованы?

— Что ты, Володя, вскоре после смерти Ильича, когда был создан Институт Ленина, я сразу же передал кожаную папку, где хранил всю нашу переписку. Держать их у себя было бы святотатством.

— А копии?

— Копии мне сделал в начале тридцатых ИМЭЛ, но в тридцать седьмом, все переворошив, их забрали сотрудники ЧК.

— НКВД.

— Какая разница? — пожал плечами Кржижановский. — Для меня это был сигнал, звонок: не сегодня-завтра заберут как немецкого или английского шпиона. Хотя что с меня взять, когда я в тридцать шестом ушел с поста председателя Комитета по высшему техническому образованию…

Стеклов распрощался, а мы продолжали разговор, теперь уже о Сталине. Лишь год прошел с XX съезда партии, в памяти еще свежо закрытое письмо к коммунистам, где кратко излагался доклад Н. С. Хрущева о культе личности, — письмо, помню, вызвавшее у меня полную растерянность.

— Трудно все это осознать, Глеб Максимилианович. Мы воспитывались на сталинских «Кратком курсе истории ВКП(б)» и «Вопросах ленинизма».

— В этом-то и вся соль, мой юный друг! В двадцать четвертом, когда «Правда» опубликовала сталинские лекции «Об основах ленинизма», это, на мой взгляд, было верное решение. Партия, особенно после «ленинского призыва», с точки зрения элементарной грамотности оставляла желать много лучшего. Большинству коммунистов основополагающие работы Ильича были, говоря откровенно, не по зубам. Но уже вскоре, в процессе культурной революции, когда можно было изучать ленинское наследие по первоисточникам, партия и народ продолжали знакомиться с Лениным по Сталину. Парадокс?! Нет. Точно и тонко рассчитанная политика. Он присвоил себе право быть единственным, замечу — не всегда точным, толкователем теоретического наследия Ильича. Одиннадцать изданий выдержали сталинские «Вопросы ленинизма», куда вошли его важнейшие работы, статьи, доклады, — одиннадцать!

— Однако Сталин теоретически обосновал само понятие «ленинизм», его философскую сущность, так?

— Сталин не был и не мог быть теоретиком! Когда же он брался за теоретизирование, это кончалось плохо и для партии, и для народа. Что же касается собственно определения понятия «ленинизм», — Кржижановский сморщился, как будто глотнул уксуса, пожевал губами. — Неприятно об этом говорить, но Сталин нечистоплотен. Был секретарем Куйбышевского обкома Филипп Ксенофонтов, мой земляк — самарец. Так вот, именно он еще молодым человеком в период обучения в Институте красной профессуры в двадцать третьем году сформулировал понятие «ленинизм». Сталин беззастенчиво присвоил себе авторство, а самого автора позднее уничтожил. Так-то. А вообще Сталин лишь неплохой популяризатор. Ленинские труды знал превосходно. Память у него великолепная. Как-то в период моего председательства в Госплане Сталин вызвал к себе. Даже не поздоровавшись — это у него бывало, — протянул кем-то услужливо перепечатанную цитату из моего же доклада на пятом съезде Советов в мае двадцать девятого, о пятилетнем плане. Несколько строк были жирно подчеркнуты синим карандашом, а на полях извивался вопросительный знак.

— По вашему мнению, наша партия, товарищ Сталин ничего не сделали в области социалистического планирования. Иначе как прикажете понимать ваши слова, что в первом пятилетнем плане мы в решающих направлениях только воспроизводим план ГОЭЛРО? Выходит, мы можем лишь копировать товарища Ленина и товарища Кржижановского, — Сталин как-то очень пристально посмотрел на меня. Надо сказать, нечто гипнотическое было в его взгляде, что всегда вызывало холодок в спине…

Глеб Максимилианович, видимо, взволновался, он вышел из-за стола, прошелся несколько раз, вновь сел на стул:

— По сути я был абсолютно прав. Однако с точки зрения политэтикета, зная мнительность, более того — подозрительность Сталина, я, конечно, допустил промашку. Что-то я говорил, оправдываясь, привел на память высказывание Ленина об индустриализации… И вот тут-то Сталин меня «поймал».

— Вы неверно цитируете Ленина, — он подошел к книжным полкам, почти не глядя вытащил ленинский том, перелистнул и прочел абзац. Я был посрамлен. И дело не в том, повторяюсь, что он прекрасно знал сочинения Ленина. Сталин самого начала двадцатых годов — это не Сталин годов тридцатых. Блестящая память, скорочтение — говорят, до пятисот страниц в день, — огромная работоспособность, позволявшая ему просматривать горы материалов по совершенно разным областям знаний, умение при этом мгновенно схватить суть и выразить ее буквально несколькими словами. Нет, я далек от того, чтобы сравнивать его с Дидро, Вольтером, Бюффоном и другими энциклопедистами. Тем более я мысли не могу допустить, чтобы сравнить его интеллект с интеллектом Ленина. Светлую личность Ильича с мрачным, я бы даже сказал, страшным обликом Сталина. Когда я в очередной раз слышал расхожий лозунг «Сталин — это Ленин сегодня», то приходил в неистовство.

— Глеб Максимилианович, то, что вы сейчас сказали об умении Сталина выразить мысль несколькими словами, для меня откровение. Я не раз слышал о его косноязычии.

— Бог с вами, уже в середине двадцатых он мог стереть, уничтожить, тогда еще, правда, не физически, а политически, любого деятеля высокого ранга. Хотите пример?

— Конечно!

— Был такой крупный партийный и советский деятель Ян Эрнестович Рудзутак. Одно время, после кончины Владимира Ильича, в Москве ходили слухи, совершенно необоснованные, будто Ленин прочил его на свое место. Как вы, наверное, знаете, в завещании Ленина он даже не упоминается…

— Вы имеете в виду прошлогоднюю публикацию в «Коммунисте»?

— Да. Так вот, Сталин очень хотел уничтожить Рудзутака как политика. На одном из пленумов, воспользовавшись какой-то оговоркой Яна Эрнестовича, он, обращаясь к коммунистам, спросил: «О какой позиции товарища можно говорить, когда он “радзу этак, радзу так”»? Громовой, продолжительный смех — и возможный претендент убран с политической сцены. Кажется, Черчилль сказал: «Политика — тухлое яйцо». Я с ним согласен.

— Глеб Максимилианович, но довольно скоро Сталин перешел от таких, увы, допустимых в политике методов просто к физическому уничтожению возможных претендентов.

— Вы говорите о конкретном человеке?

— Конечно. Мне было шесть лет, когда погиб Киров, но тот день врезался в мою память. Навзрыд плакала мать, у отца глаза тоже были «на мокром месте». Я до сих пор помню опубликованное тогда стихотворение «На смерть Кирова»:

Глупая пуля летит и не знает,

Какая рука ее направляет,

В какое сердце она летит,

Какой человек перестанет жить…

И Киров ушел, и Кирова нет

Висит лишь на стенке веселый портрет,

Веселый портрет улыбается мне,

Нет места печали в Советской стране…

Да-а, — вздохнул Глеб Максимилианович, — я хорошо знал Сергея Мироновича, не раз встречался с ним, чудный был человек, скромный, обаятельный…

Вдруг, спохватившись, он спросил:

— Откуда вы знаете, что в его смерти повинен Сталин?

— Мне рассказывали некоторые реабилитированные товарищи, с которыми я встречался, в том числе Стеклов.

— Ох, неосторожен Володя, неосторожен. Коль скоро вам об этом известно, расскажу, что знаю. Самое печальное в этой трагедии то, что Киров сам ускорил развязку.

— Как это?!

— Многим казалось, что они дружны: приезжая в Москву, Киров останавливался у Сталина, но это показуха, любовь поневоле. Подозрительный Сталин, зная о доброжелательном отношении партийцев к Сергею Мироновичу, видел в нем первого соперника. И совершенно напрасно. Киров не только не рвался на место первого человека в стране, но активно не хотел этого. Однако за каждым его шагом следили клевреты вождя. Да и Самому было спокойней, когда руководитель второй по значимости Ленинградской партийной организации был у него, как говорится, на глазах. Естественно, Киров знал о ревниво-пристальном внимании Сталина. Еще один немаловажный штрих: в самом начале двадцатых Сергей Миронович успел поработать в Грузии, Азербайджане, на Северном Кавказе, был одним из основателей Закавказской федерации — его уважали, очень тепло к нему относились. В то же время у Сталина были неприязненные отношения с Грузинской партийной организацией еще с двадцать второго года.

— Я знаю об этом, Глеб Максимилианович. В Тбилиси мне рассказывали, что в тридцать седьмом-тридцать восьмом было репрессировано практически все руководство Грузии — и партийное, и советское, а заодно брошены в застенки и выдающиеся деятели культуры.

— Совершенно верно. Но вернемся в тридцать четвертый год. Зимой открывался Семнадцатый съезд партии. Видно, грузинская делегация, как и некоторые другие делегации Закавказья, имела свое мнение о кандидатуре будущего генсека. Грузины до съезда очень хотели повидаться с Кировым, но не сумели, — он, как всегда, остановился у Сталина. Рассказывали, что руководитель грузинской делегации — запамятовал фамилию — поймал Кирова в кулуарах съезда и от имени нескольких делегаций начал убеждать его, что именно он должен стать Генеральным секретарем.

— И что же Сергей Миронович?

— Категорически отказался. Я уже говорил, Киров ни в коей мере не претендовал на этот пост. Кроме того, убежден: Сергей Миронович знал, что уже через несколько минут Сталину доложат, с кем и, возможно, о чем он говорил. И не ошибся. В высших партийных кругах шептались, будто в перерыве между заседаниями в комнате отдыха президиума Сталин поинтересовался, о чем это Мироныч беседовал с его земляком…

Я замер. Молчал и Кржижановский. Посмотрев из-под седых кустистых бровей печальными глазами, он, словно отвечая на мой немой вопрос, останавливаясь на каждом слове, промолвил:

— Кирова… можно… понять.

— Сказал?!

Глеб Максимилианович кивнул.

— В ходе тайного голосования состава ЦК — опять-таки шепотки: Сталин будто бы получил относительно много голосов против, Киров — единицы. Я был членом ЦК с двадцать четвертого по тридцать девятый год, и можете мне поверить: никто и никогда точные результаты голосования не установит. Сталинский аппарат работал чисто. Итогом стала трагедия первого декабря. Я верю в способность Сталина совершать такие злодеяния. Червь сомнения, однако, гложет мою душу. Голосование было в феврале, убийство — в декабре, десять месяцев разделяет два этих события. Не в характере Сталина так долго ждать…

— Я не очень утомил вас, Глеб Максимилианович?

Он отрицательно качнул головой, улыбнулся:

— Давно я так не откровенничал.

— Тогда последний вопрос, можно?

— Задавайте.

— Сталин читал завещание Ленина до его кончины?

— Безусловно, если иметь в виду самый первый отрывочек, надиктованный Владимиром Ильичем Володичевой. Я так уверенно говорю, ибо мне это рассказала Надежда Константиновна, мы друзья с молодых лет.

— Тогда почему только первый?

— Подробности выспрашивать не счел возможным.

— Может быть, знает Фотиева?

— Эта дама — твердый орешек, она вам ничего не расскажет.

— А Володичева? Ее вы знаете?

— Марию Акимовну-то? Тоже с молодых лет.

— Помогите к ней попасть, Глеб Максимилианович.

В ответ — тот же добрый взгляд из-под белых бровей и улыбка:

— Так уж и быть…

Забегу несколько вперед, в лето пятьдесят восьмого, когда я привез Кржижановскому сигнальный экземпляр сборника «В.И. Ленин. Об электрификации». Глеб Максимилианович долго всматривался в тисненый барельеф друга и наставника на переплете, затем бережно перелистал книгу, просматривая помещенные там документы. Сорок шесть из них адресовались непосредственно ему. Это были страницы жизни не только Владимира Ильича, но и его, Кржижановского, долгой жизни.

Неожиданно, проследив за моим взглядом, Глеб Максимилианович взял листок:

— Интересуетесь творчеством старика? Это один из сонетов о Ленине. Прочтите.

— Я глотал от всего сердца идущие слова, и глаза мои невольно влажнели. Он понял мое состояние:

— Позвольте подарить этот сонет вам.

— Я растерялся, но Глеб Максимилианович добавил:

— Как редактору этой книги. Электрификация для Ильича была любимым детищем. Берите, не стесняйтесь…

Поздним вечером, переполненный впечатлениями, я по свежим следам записал беседу с Кржижановским, а затем помчался к приятелю, работавшему на радио, — к ним только-только поступили венгерские репортерские магнитофоны. Проникшись ответственностью моего завтрашнего визита к Володичевой, он поставил новую катушку с пленкой, проверил качество записи, дал необходимые наставления, как пользоваться новой «машиной».

Утром следующего дня с магнитофоном на плече и букетом цветов я звонил в квартиру на Люсиновской, 65. Дверь открыла худенькая, усталого вида пожилая женщина. Представился. Она поинтересовалась, что это за сумка у меня на плече. Узнав, категорически потребовала оставить магнитофон на кухне. Подчинился…

Из дневника

дежурных секретарей В.И. Ленина

и Биографической хроники

В.И. Ленина

13 декабря, утро (запись Л.А. Фотиевой).

В 11 ч. были врачи. Предписали полный отдых, уехать. Около 12 вызвал на квартиру Фотиеву для ликвидации дел. Диктовал письма.

13 декабря, вечер (запись Л.А. Фотиевой).

5 ч. 55 м. вызвал Фотиеву… Назначил свидание Кржижановскому на 14 декабря в 12 ч. Диктовал с 7 ч. 30 м. — 8 ч. 25 м.

14 декабря, утро (запись Л.А. Фотиевой)…

Справился, будет ли Кржижановский.

В ночь с 15 на 16 декабря. Резкое ухудшение в состоянии здоровья Ленина.

Позднее 16 декабря… Ленин отвечает отказом на предложение врачей разрешить ему свидание с товарищами, но с условием, чтобы он не говорил с ними о политике.

В ночь с 22 на 23 декабря. Дальнейшее ухудшение в состоянии здоровья Ленина: наступает паралич правой руки и правой ноги.

23 декабря, вечер (запись М.А. Володичевой).

В начале 9-го Владимир Ильич вызвал на квартиру. В продолжение 4-х минут диктовал. Чувствовал себя плохо… Перед тем как начать диктовать, сказал: «Я хочу вам продиктовать письмо к съезду. Запишите!». Продиктовал быстро, но болезненное состояние его чувствовалось. По окончании спросил, которое число. Почему такая бледная…

Рассказывает М.А. Володичева.

— Мы ужасно переживали, когда стало известно, что у Владимира Ильича паралич руки и ноги. Я волновалась, спать не могла. К Ленину ходила вначале только Лидия Александровна. Когда 23 декабря вызвал меня Владимир Ильич, мне стало плохо, боялась, что расплачусь, не смогу сдержаться. Надежда Сергеевна Аллилуева — жена товарища Сталина — напоила меня чем-то, стало лучше. Пошла. Встретила меня Надежда Константиновна и повела к Ленину. Увидела Владимира Ильича бледного, небритого, рука недвижная вдоль туловища — спазма горло сдавила, еле справилась.

Начал Владимир Ильич диктовать, услышала первую фразу и почему-то испугалась. Стенографирую, а в ушах слова: «Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе…».

Записала я страничку, вошла Надежда Константиновна. «Хватит, — говорит, — больше сегодня нельзя». Владимир Ильич посмотрел на нее. Молчит. Взяла я блокнот, пошла в секретариат, отпечатала пять экземпляров. Сижу, а сердце все из-за этой первой фразы гложет. Владимир Ильич какой-то не такой. Решила позвонить Лидии Александровне домой. Прочла ей. Спросила, что делать. Она говорит: «Покажи Сталину». Звоню на квартиру товарищу Сталину. Надюша Аллилуева трубку взяла. Рассказала ей все как есть, а она мне: «Погодите, Мария Акимовна, сейчас спрошу». Немного погодя говорит: «Иосиф Виссарионович ждет». На дворе декабрь, а дождь моросит, темень, иду, на душе тревожно, муторно. Пришла. Надя встретила, ввела в квартиру. За столом Сталин, Бухарин, Енукидзе и товарищ Серго.

— Разговаривали?

— Нет… — запнулась, — вино пили. Сталин встал, взял письмо, и они все пошли в другую комнату. Надюша спросила, как себя чувствует, выглядит Ленин. Я ей рассказала. В это время из другой комнаты вышли все, кроме Сталина. Он, стоя в дверях, поманил меня и, даже не пригласив присесть, сказал:

— Вы правильно сделали, товарищ Володичева, что показали мне письмо Владимира Ильича. Он очень тяжело болен. Болезнь его гнездится здесь, — Сталин показал указательным пальцем на висок. — Мы должны оберегать авторитет товарища Ленина, а в таком состоянии можно сделать необдуманные вещи. Скажу по секрету, врачи настаивают: никаких приемов, никакой переписки не допускать. Даже разговоры на текущие политические темы запрещены. — Он взглянул на меня, помахал перед лицом пальцем и добавил: — Ка-те-го-ри-чес-ки! Все письма, документы, которые будет диктовать Ленин, я уполномочен Политбюро вместе с Каменевым и Зиновьевым просматривать. Абсолютно все. Сколько экземпляров этой записи вы напечатали?

Я ответила. Он смотрел мне в глаза, как аспид, даже сердце заколотилось и ноги ослабели. Чуть приблизив ко мне лицо, Сталин сказал сильным шепотом:

— Уничтожьте все экземпляры, все до одного, и черновик. Идите…

Я будто пьяная или сонная надела пальто, пошла в секретариат и сожгла все пять экземпляров и стенограмму. Когда немного отошла, поняла: что-то очень страшное я сделала. Позвонила Фотиевой. Она накричала на меня, обозвала дурехой и бросила трубку. Затем снова позвонила и спросила: «По памяти сможешь восстановить?». Я сказала, что в таком состоянии не сумею. Она помолчала и, наверно, ее осенило: «Копирки, копирки не сожгла?!» «Нет!» — обрадовалась я. — «Немедленно восстанови по копирке».

— И вы восстановили?

— Да.

— Что же было наутро?

— Ничего.

— Лидия Александровна вам ничего не сказала?

— Ни слова. За день я немного успокоилась. Но вечером вновь вызвал Ленин, вновь диктовал. Закончил, предупредил, что все надиктованное им вчера и сегодня абсолютно секретно. Затем сказал, чтобы один экземпляр всего того, что он диктует, оставлять для него, три копии Надежде Константиновне, одну — в секретариат. Хранить в конвертах, запечатанных сургучной печатью. На каждом конверте писать, что вскрыть может только Ленин, а после его смерти — Крупская… Можете себе представить мое состояние?

— С трудом.

— Я места себе не находила, мучительно думала, что же мне делать? Потом решилась: позвонила Надежде Константиновне и спросила разрешения зайти и все ей рассказала.

— И как Крупская?

— Я рыдала. Она меня утешала. Обещала не выдавать меня, никому ничего не рассказывать. Попросила Ленину не проговориться.

— Не выдала?

— Нет.

— Даже после смерти Ленина?

— Никогда. Только она и раньше была немногословной, а теперь стала замкнутой. Наверно, Лидия Александровна почувствовала что-то и, как казалось, подозрительно на меня поглядывала. Вообще в секретариате обстановка стала тяжелой. Сталин заходил почти каждый день, учинял допрос: когда Ленин вызывал, что диктовал. Фотиева показывала ему дневник дежурных секретарей.

— Но если Сталину показывали дневник секретарей, значит, он знал, что именно диктует Ленин.

— Конечно. В записи от 24 декабря я сознательно записала в дневник указание Владимира Ильича об абсолютной секретности того, что он диктует.

— А как же с предупреждением Сталина, что он будет просматривать все материалы?

— Лидия Александровна наверняка ознакомила его с моей записью.

«Какая наивность», — подумалось мне, и я задал следующий вопрос:

— Где же хранились опечатанные сургучом конверты?

— В сейфе секретариата.

— А ключ от сейфа?

— Здесь, — она показала рукой на лиф.

— Больше ни у кого ключей не было?

— Только у Лидии Александровны.

— Сталин к вам не обращался с просьбой почитать хранящиеся в сейфе записи?

— Нет.

— А к Лидии Александровне?

— Этого я не знаю.

— Вы не опасались Сталина?

— Всю жизнь страшилась и сейчас боюсь, хоть четыре года прошло после его кончины.

— Лидия Александровна тоже «страшилась»?

— На людях вела себя как обычно, а там — мне знать не дано.

— Спасибо, Мария Акимовна.

— Глебу Максимилиановичу в просьбе я не могла отказать — самый близкий Ленину человек. А вам скажу: если публиковать захотите нашу беседу при моей жизни, отрекусь…

Осенью 1957 г. сборник «В.И. Ленин. Об электрификации» был сдан в производство. Пока технический редактор колдовал над разметкой текста, мы со Стекловым заканчивали вводную статью составителей. Надо сказать, что за время работы Фотиева ни разу не поинтересовалась, как дела с книгой. Теперь же, когда нужно было подписать и вводную статью, и весь текст сборника, мы, захватив второй экземпляр, двинулись к Лидии Александровне в Дом правительства, где она проживала. По дороге Стеклов, который знал о моей беседе с Кржижановским, категорически потребовал: «Никаких посторонних разговоров». Я не менее категорично возражал.

Приняли компромиссное решение: он «разговорит» Лидию Александровну, а в самом конце беседы я задам вопрос, который меня волновал: фальсифицирован ли фотоснимок «Ленин и Сталин в Горках».

Встретила нас статная, величаво спокойная (может быть, бесстрастная) хозяйка. Быстро и тем не менее тщательно Фотиева просмотрела вводную статью.

— Владимир Юрьевич, — она сделала кислую мину, — неужто так необходимо цитировать Хрущева в статье, которая предваряет ленинские документы?

— Во-первых, Хрущев очень неплохо раскрывает сущность ленинского крылатого выражения «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны»…

— Ленин в этом не нуждается.

— Во-вторых, я отдаю дань уважения смелости человека, который разоблачил культ личности Сталина.

— Он совсем немного сделал для страны.

— А реабилитация тысяч невинно погибших людей и сотен живых, которые возвратились из лагерей?!

— Я понимаю вашу боль. Конечно, здесь аппарат внутренних дел хватил через край… Но разве постоянные оппозиции не мешали и партии и стране идти к поставленной Лениным цели? И я вот что хочу сказать: в конце двадцать второго Ленин начал диктовать письмо к съезду. Я прочла расшифрованную Володичевой запись о возможности раскола партии, в связи с чем Владимир Ильич противопоставлял друг другу «двух выдающихся вождей», по его словам, — Сталина и Троцкого. Мне показалось, что Ленин отдает предпочтение Троцкому, как своему преемнику. Меня объял ужас. Троцкий с его казарменным коммунизмом — во главе партии?! Ведь он превратит страну в один огромный концентрационный лагерь! Наше счастье, что в борьбе за единство партии, в борьбе против оппозиций и всяческих платформ победил Иосиф Виссарионович. Вот у нас здесь, — она перелистала несколько страниц вводной статьи, — цитируется Ленин:

«…Если Россия покроется густою сетью электрических станций и мощных технических оборудований, то наше коммунистическое хозяйственное строительство станет образцом для грядущей социалистической Европы и Азии».

— Так разве не Сталин всеми силами боролся за ленинскую Россию индустриальную против России ситцевой — по Троцкому?!. Вы, Владимир Юрьевич, были совсем молодым человеком, когда Сталин, Кржижановский, Куйбышев верстали план первой пятилетки, который смелостью своих решений потряс Европу и Америку. Знаете ли вы, что, к примеру, писал по этому поводу бывший премьер-министр Англии Ллойд Джордж? Сейчас я вам прочту.

Фотиева взяла с книжной полки пожелтевший от времени журнал, быстро нашла нужную страницу.

— Слушайте: «Коммунистические вожди взялись за осуществление плана, который по своему объему и значению превосходит все, что знала история в области великих и смелых предприятий». Так писал злейший враг нашей страны. И разве не Сталин как вождь партии и государства сделал все возможное и невозможное, чтобы воплотить этот великий план в жизнь?!

Я поинтересовался, что за журнал цитировала Лидия Александровна. Оказалось — «Плановое хозяйство».

Стеклов продолжал гнуть свою линию:

— Лидия Александровна, вы знали меня с юношеских лет, а затем и по совместной работе в Главэнерго, я — враг, вредитель, шпион?!

— Сталин физически не мог знать обо всех репрессированных.

— Ну, а отец мой, которого вы знали еще с дореволюционных времен, а Каменев, Зи­новьев, Бухарин, расстрелянные по указанию Сталина?

— Не сердитесь, Владимир Юрьевич, но было время, когда ваш отец стоял на полуменьшевистских позициях. А Каменев, Зиновьев, Бухарин вольно или невольно тянули партию назад и…

— И их следовало уничтожить?!

Стеклов побледнел от гнева, лицо Фотиевой покрылось красными пятнами, надо было как-то прекращать этот разговор. Удалось мне это не самым удачным образом.

— Лидия Александровна, в сборнике лишь один ленинский документ, где упоминается Сталин, — письмо к Орджоникидзе, — я быстренько нашел четвертый раздел «Осуществление электрификации», вытащил документ и прочел:

«15/X. 1922 г.

Т. Серго!

И Сталин и Сокольников оказались против ассигновки на электрическую станцию под Тифлисом…

Отнеситесь с сугубым вниманием…

Борьба будет трудная. Ваш Ленин».

— Категорически настаиваю снять слова «борьба будет трудная». Или снимите мою фамилию, — жестко сказала Фотиева.

Стеклов взглянул на меня, я пожал пле­чами…

— Хорошо.

Сгустилась физически ощутимая тишина. Я вновь обратился к Фотиевой:

— Лидия Александровна, сейчас муссируются упорные слухи, что фотография «Ленин и Сталин в Горках» — умелый фотомонтаж, ибо Сталин в Горках не был. Я этому не верю…

— Правильно делаете. Рекомендую всегда обращаться только к фактам. Сталин был в Горках. И не только он. — Она подошла к полкам, вытащила и протянула мне прошитую скрепками журнальную выпечатку статьи: «О последнем периоде работы В.И. Ленина». Под заголовком набрана фамилия автора — Л. Фотиева. Бросилась в глаза фраза: «И всю тяжесть борьбы за преодоление трудностей выносили на своих плечах Ленин и его верный соратник Сталин».

Мелькнула мысль: «Видимо, Фотиевой не было резона бояться Сталина». Ведь она нужна была живым свидетелем совместной работы «двух великих вождей».

— Статья опубликована в четвертом номере «Исторического журнала» за сорок пятый год. Откройте страницу тридцать восьмую, читайте…

«15 сентября 1922 г. товарищ Сталин пишет заметки “Тов. Ленин на отдыхе”:

“Мне приходилось встречать на фронте старых бойцов, которые, проведя “напролет” несколько суток в непрерывных боях, без отдыха и сна, возвращались потом с боя, как тени, падали, как скошенные, и, проспав “все восемнадцать часов подряд”, вставали после отдыха свежие для новых боев, без которых они “жить не могут”»…

— Так это же из книги Сталина «О Ленине» еще сорокового года издания!

— И вы «Фома неверующий»?! Поглядите выше — черным по белому написано: «Напечатаны в специальном приложении к «Правде». Там и снимок опубликован. Можете взять себе в подарок, у меня есть еще несколько экземпляров.

Я поблагодарил и раскланялся: уладить дело наедине им будет легче. Это был первый и последний мой визит к Фотиевой.

«Специальное» приложение, которое удалось не без труда отыскать, действительно было «Иллюстрированным приложением» к 215-му номеру «Правды» от 24 сентября 1922 г. То, что оно хранилось за семью печатями, естественно, ибо в нем публиковались материалы и фотографии Владимира Ильича со своими соратниками — будущими «врагами народа».

«Подарок» Лидии Александровны сохранил. Сборник так и вышел без слов «Борьба будет трудная»…

=====================================================================

Число просмотров поста: 10

=====================================================================

Нам нужна поддержка наших читателей.

Если вы ознакомились с содержанием данной страницы, значит вас чем-то заинтересовал сайт "Красная Пенза". Сайт поддерживается Никитушкиным Андреем на собственные средства безработного инвалида III группы. Если вы готовы поддержать финансово проект, пусть даже анонимно, то можете воспользоваться следующей информацией для помощи в оплате размещения сайта (хостинга) в сети Интернет:
* номер российской банковской рублёвой карты - 2202 2008 6427 3097. Средства можно перевести на карту с помощью банкомата любого банка или, например, с помощью "Сбербанк Онлайн".
* BTC(Bitcoin) 1LMUiKrmQa5uVCuEXbcWx2xrPjBLtCwWSa
* ETH(Etherium) 0x7068dC6c1296872AdBac74eE646E6d94595f2e00
* BCH(BitcoinCash) qzrl2ffe4l8k0efe0zaysls48zx83udhfv9rk9phax
* XLM(Tellar) GBHJ33CWEO2I4UFRBPPSHZC6M7KP5RMDVVFG5EURSO6GRIUM3XV2C4TK

Если вам будет необходима квитанция об использовании перечисленных вами средств на оплату размещения сайта "Красная Пенза" в сети интернет (хостинга), то она вам будет предоставлена по первому требованию. Всем откликнувшимся товарищам заранее спасибо за помощь!

 

С большевистским приветом из Пензенской области!

Оставьте ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.